Конечно, существуют правила, и от этих правил никуда никому не уйти ни в жизнь. Хеце никак не могли рассчитывать на то, что после гибели мира увидят сияющую алую дорогу в Вечный сад, но и этот печальный факт не мог поколебать уверенность Ухо в том, что они могли бы жить по заветам Благородного здесь, на земле, жить и приносить другим пользу. Однако, к великому сожалению, некоторых из них научить или переучить оказывалось выше сил хроников, и приходилось принимать соответствующие, не совсем приятные меры, но Ухо от всей души сожалел позже обо всех этих смертях. Да, кому-то из несогласных пришлось покинуть бренный мир через гибель не ратную, и не через жертвенную, но мучительную в себе самой, но дело в том, что на земле закон пишет человек, и если не будет у него твердой руки, то и законов не останется, и послушания не будет.
Размышления Ухо нагло прервал вульгарно-настойчивый стук в дверь. Старейшина, ранее отдавший приказ его не беспокоить тем утром ни под каким предлогом, мгновенно рассердился.
– Входи, просящий! – рявкнул он, немного коря себя за то, что не смог быстро совладать с эмоциями. – Пусть будет открыта дверь!
На пороге, когда волю Ухо исполнили, оказались двое гвардейцем и хроник первого кольца, Олктун, невысокий, плотный мужчина на вид лет сорока с небольшим, с густой бородой, широкими плечами и пронзительными синими глазами.
– Прости великодушно, о, Ухо, милосердный, но нам приходится тревожить твой медленный покой, – проговорил он. – Не хотели мешать… мальчишка пожелал уйти.
Ухо разглядел за спинами своих людей тоненькую фигуру в белом.
– Нужно твое слово, величайший, – сказал Олктун, и замолчал.
– Пусть собранный переступит порог, вы же оставайтесь за пределами моих покоев, – проговорил Ухо. – Закройте дверь, смиренно ждите распоряжений.
– Воля твоя, величайший! – гавкнул Олктун.
Мальчишка, худенький, бледный, переступил-таки порог но, сделав несколько еще нерешительных шагов вперед, как новорожденный жеребенок, остановился.
– Подойди ко мне, дитя, – промолвил Ухо. – Я тебя не обижу, не бойся меня.
– Мне сказали, что я могу уйти, если захочу, – отчеканил мальчик. – Могу? Могу ли я уйти? Что ты ответишь, величайший?
– Конечно, можешь. Перейти во второй ученический ранг в нашем славной гвардии человеку дается лишь при его собственном выраженном и осознанном желании. Правила одни для всех. Расскажи, пожалуйста, почему ты решил, будто недостойно тебя служить создателю тверди, по которой ты ходишь, земли плодоносной, дающей пищу, вскормившую тебя?
– Не… – видно, что мальчик собирался живо объяснить или рассказать, но запнулся и резко замолчал, сглотнул. – Совсем не то…
– А что же тогда?
– Скажи, величайший, – осторожно проговорил мальчик, теперь выбирая слова. – кто-нибудь, когда-нибудь за твой век уходил, воспользовавшись этим своим правом?
– Вопросы здесь задаю я, – в голосе Ухо на одну лишь секунду, но промелькнула чистая ярость. – Ты, юноша, отвечаешь на мои вопросы, на любые из них, и отвечаешь до тех пор, пока мне не будет ясна вся картина. Далее, возможно, я разрешу тебе уточнить что-либо, что не вполне ясно для тебя. Понятно?
– Да, величайший.
– Понимаю, тебе страшно, в душе твоей кипит, бурлит, пенится, льётся потоком молодость, сияет изнутри лето, но обстоятельства, паршивые стены, вынудили прозябать сутками, циклами, если не мерами, в башне гвардии. Разве за этим ты шел сюда со мной? Разве такое будущее ждет героев? Ужасно изматывает, не правда ли? Но как изысканно иронично!
– Да… да.
– Да?
– Именно. Честно говоря, не ожидал от тебя подобной реакции, величайший. Ты хорошо понимаешь мое беспокойство.
– Оставь беспокойство, дитя мое. Скажи мне, что происходит с учеником гвардейца, когда он получает второй ранг?
Мальчик замялся.
– Ответишь? Довольно простой вопрос.
– Он приступает к учебе хроника, и от него, и больше ни от кого, зависит, получит он амулет, или станет монахом.