– От него, – отзеркалил Ухо. – И больше ни от кого. Таким образом в нашем городе, и в других четырех великих городах людей было и будет устроено общество. Согласен? Ты можешь принять любое решение в каждый момент времени, но должен быть готов к тому, что за каждым выбором будут последствия. Ты понимаешь, дитя?
– Да, величайший, понимаю.
– Значит, тебе и то известно и понятно, что до получения второго ранга доходят далеко не все, точнее сказать, акцентирую на этом свое внимание, очень немногие, и именно потому в случае, если кандидат, сколько прошедший, добившийся таких невероятных, не побоюсь этого слова, результатов, отказывается от обучения, его прежде всего ведут ко мне. Было ли это тебе известно?
– Конечно.
– Скажи, дитя, откуда ты?
– Из Улья, величайший.
– Прекрасное, прекрасное место! Ты прошел действительно большой путь, дитя, огромный и сложный, оказавшись у порога, за которым начиналась бы твоя новая, другая жизнь. Тебя ждал медальон. Его уже отлили. Тебя ждали и мирные подвиги, и боевая слава. Целая огромная жизнь. Можешь себе представить? Ты ведь знаешь, мой хороший, что служители брат Солнце несколько, так скажем, иначе взаимодействуют с силой завтрашнего дня?
– Знаю.
– У тебя тоже была бы такая возможность. Увидеть, как расцветают и гаснут королевства, или целые империи. Ведь время не властно над хозяином времени! Но ты дрогнул. Ты дрогнул, когда до победы остался один только шаг.
Мальчишка попятился, но опять нерешительно, не понимая, что делает и что нужно делать.
– Ты дрогнул и поставил под удар будущее своей семьи, – сказал Ухо. – Будущее всех нас. Или ты не считаешь нас своей семьей? Хвала Благородному, что у тебя есть я, сын мой. Ты готов к наказанию?
Круглый позолоченный медальон, похожий на ощетинившийся тысячами игл бублик, что висел на цепочке на шее Ухо, пришел в движение, воспарил.
– Что вы со мной сделаете?
– Ничего страшного, дитя. Просто заберу то время, которое ты отчего-то решил потратить зря.
– Стойте! Стой, величайший! Я все осознал! Я буду, буду служить Солнечному городу!
***
Солнечный город, не высеченный даже, но растущий из скалистых гор. Неясно, что древние делали, чтобы добиться подобного, в какие усилия им это обошлось и чем им пришлось пожертвовать. Город и без того возвышался над остальной землей, – чтобы попасть в него, нужно идти по ступеням, также вырубленным в скале, – тогда как со смотровой площадки в башне старейшины был виден, кажется, весь обитаемый мир.
Ухо, седой старик в бело-золотых одеждах, с длинной белой бородой и морщинистым лицом, держался прямо, ровно, не нужно ему было опираться ни трость, ни на посох. Старейшина стоял у края площадки, и смотрел вниз: на то, как жил город, как его подданные, словно кровью в жилах гор, ходили туда-сюда, говорили, кричали, договаривались. Больше всего наполняющей суеты производило среднее кольцо, где хеце и некоторые вакаиты имели право жить бок о бок. Первое и третье кольца молчали.
Старейшина подумал, что нужно бы спуститься и прогуляться среди обычных людей, поближе посмотреть, чем они дышат, но тут же решил вернуться к этому соображению когда-нибудь позже. Ему и без того предстояло нелегкое путешествие. Искать трактовки в словах, записанных первым старейшиной в свитке Деку, такие, которые позволили бы отправить в паломничество часовых верхнего ранга, и остаться, да заняться городом, Ухо начал прошлой весной, да так ничего и не нашел. Это угнетало. В последний раз, когда он шестнадцать лет назад покидал Солнечный, его дважды чуть не застали врасплох. Первый раз грозил рабством, а второй и вовсе смертью. С другой стороны, тогда Ухо был молод и неопытен, он едва принял сан. Сейчас все иначе. Сегодня он и его люди – защитники всем земных царств.
Ухо поднял глаза к небу и увидел, что над городом кружил, не издавая ни звука, большой белоголовый орел.
– Услышь нас, слепый, вечно спящий в нас, – сказал старейшина вслух. – Силы и дня!
Настоящее время
II
Эо пришел в движение. Двигались стволы, ветви, листья. Двигалась земля, дышала. Сердце Лота наполнилось трепетом, и даже тот факт, что он допустил ошибку, снова, и заплатил за нее утратой ратного гонорара, перестал его настолько сильно тяготить. Деньги ничего не значат, и не значили никогда. Люди выдумали какую-то чушь, поверили в нее, и теперь готовы за эту свою веру убивать: отцов, детей, женщин, стариков и немощных. Омерзительные создания.
Лес шептал, волновался, начинал понемногу расцветать небывалыми красками, которых обычному смертному не дано было никогда в жизни увидеть. Лот чувствовал, как по рукам его и ногам разливается тихая песня Эо. То ли в ужасе от того, что это было, то ли в восторге от того, что прошло, Лот понимал: он многие месяцы не думал об песне Леса, великой и прекрасной, сопровождающей каждого из детей Эо практически всю сознательную жизнь.