Память Ицму, случалось, шалила не вовремя, вот и сейчас он не мог отыскать в ней, когда и где видел этот символ до того, как церковники пришли в город.
Все собравшиеся в то слишком прохладное для начала теплого сезона утро ждали, что же скажет проповедник Дозора, ждали будто бы не дыша, замерли, кто сидя, кто стоя, и потому в храме царила полная тишина, злая такая, пахнущая бедой, как Красный рассвет.
Тетушка Оолу взяла Ицму с собой, она сказала, что ему будет полезно послушать, что говорят служители брата Солнце такого невероятного размаха. Проповедник Дозора был часовым третьего или даже четвертого ранга, к счастью или к сожалению, но и в количестве и конфигурации орнаментов и звезд на рукавах священников в Гатаи никто не разбирался.
– Большой человек, надеюсь, очень надеюсь на благоразумие нашего южного соседа, – сказала Тетушка Оолу. – Гостей у тебя все одно ни сегодня, ни завтра не будет. Поедем. Собирайся.
Спорить Ицму не стал.
Прибыл Дозор всего-то в районе полудня, и трех часов не прошло, но чувствовали себя новые треугольные здесь, как безраздельные хозяева. Водилось за ними, многие рассказывали, любопытное свойство. Приезжая в место, их верой облюбованное хоть сколько-нибудь, служители брата Солнца церемониться ни с кем и не думали. Один за всех, и все за одного, они и вправду были похожи лицами, тогда как одинаковые движения и тембр голоса создавали и вовсе жутковатое впечатление раздвоения в глазах. Гвардейцы-то ладно, войны, рабочие – бывшие рабы да беспризорники, а вот в свите Проповедника насчитывалось девять раз по одному и тому же человеку, и рост, и телосложение похожее. У всех, кроме самого Проповедника.
– Внемлите словам любимого сына Благородного, – наконец, пожевав губу сказал Проповедник. – Услышите о Приношении. Ты готов, народ Гатаи?
По храму пронеслось жиденькое “да”, люди слегка засуетились.
– Ты готов, – взревел Проповедник. – Ответь мне, народ Гатаи!
Новое “да” прозвучало на порядок громче, слаженнее.
– Был мир, и в мире не было смерти, страха не было в мире, болезней, ужаса, язв и тех, кто нуждался бы. Не было в мире страждущих, не было обиженных, и мир был огромен, как небо, и мир был больше неба.
Голос треугольника ползал по рукам и спине Ицму, как ползали бы большие насекомые. Взволнованный Ицму повернул голову, чтобы посмотреть на реакцию тетушки Оолу. Та морщилась, как если бы съела нечто кислое, но молчала, конечно. Ицму почему-то задумался о том,слышала ли она когда-нибудь Проповедь о Сотворении целиком.
***
Во второй раз покинуть Фиолетовую комнату с концами Ицму решил тогда, когда тетушка Оолу показательно забила одну из девочек до смерти во внутреннем дворе гостевого дома. Девочка та родом, надо полагать, шла из северных, потому что нет-нет называла тетушку кукуни, то есть владыкой владык разных отдельных, как бы самостоятельных земель, как в тех края называют Ворона. Тетушка на это злилась, говоря, что у леса свои порядки. (Ицму одно время пытался выяснить что-то про тетушку; каким вообще образом простая цехе, или чужунька, как сказали бы на юге, по сути, ничем от них всех не отличная, получила столько власти и денег, но никто в окрестностях ничего не знал и знать не хотел). Велела привыкать к тому, что каждый работник бань – житель Прилесья, вне зависимости от того, где родился и как сюда попал.
Девочка украла у случайного гостя кцотумную пыль, той ночью всем было весело и хорошо, на утро был скандал, но Ицму честно думал, что обойдется разодранной плетью спиной. Но тетушка била и била, била и била, молча, не издавая никаких вообще звуков, била до тех пор, пока девочка не перестала плакать.
Выбор перед Ицму встал такой: фермы или центральный торговый. При этом идти в большой мир с активным клеймом лишь казалось затеей безумной, давно, лет, наверное, пятнадцать, кругом говорили, что даже в пригородах есть умельцы, что умеют снять с клейма кцорумную печать. Раз, два – и на тебе свободный человек. Все дороги в мире открыты, хоть в Камнеград топай. Ицму тогда дошел до ближайшей живой земли, напросился переночевать, а следующий день провел в помощи по хозяйству фермеру и его детям. Едва зашло солнце за вечные горы, как Ицму молча собрал свои пожитки и, не попрощавшись, ушел, но пошел не туда, где сверкали далекие огни тракта, а назад, домой. То небольшое путешествие окончательно убедило его, что за пределами гостевого дома слишком все сложно, нужно горбатиться, натирая мозоли, да и помереть шансов нисколько не меньше, но там, в большом мире, можно помереть еще и от голода. Возвращаясь, был готов к плети, но, как выяснилось, тетушка даже не заметила тогда его отсутствия.