Проповедник продолжал:
– Деку вынул свой правый глаз, и так продолжалось Приношение, хвала ему вечная, и стал правый глаз вторым сыном его, братом человека, течением времени. Тогда Деку вынул свой язык, и стал язык его третьим сыном его, братом человека, духом войны. И прославил отца, и преклонился, и принес клятву, что никто не забудет чудо Приношения во веки вечные. Славься!
Из-за плотных барговых ширм, закрывающих проходы по обеим сторонам возвышения, на котором стоял проповедник, вышли его приспешники, также одетые в золото с белым. Каждый из них нес на вытянутых руках чашу. Они прошли к первым рядам прихожан, молча побрызгали на них жидкостью из чаш, макая туда руки, развернулись к пастве спинами, встали на колени.
– Славься, о вечный!
Проповедник подошел к одной из чаш, наклонился, засунул в нее руку, вынул и провел мокрыми пальцами себе по лицу. Жидкость была какого-то цвета, но какого именно Ицму со своего места не видел.
– Деку вынул свое сердце, хвала ему вечная, и стало его сердце четвертым сыном его, отцом всех людей. Когда же явились люди, Деку развел руками кипящие воды и лег среди них, образуя твердь. И появились тогда вечные горы, окружившие живых, пересечь которые никто, ни человек, ни какая тварь не в силах от начала и до скончания времени. И защитили горы живых от чудищ кипящей воды навсегда. Так стал мир, который мы получили. Так стала благодать. Славься!
– Славься, о вечный!
Дальше Проповедник заговорил на тон тише:
– Когда стали четыре брата в мире, тогда чресла Благородного ожили жизнью и стал Змей, отец уродов. И пожелал он, чтобы жена людская возлежала с медведем, насмехаясь над чудом творения, и стали урсиды. И пожелал Змей, насмехаясь над чудом творения, и возлежала жена людская со светом далеких звезд, и стали сверкающий кави, обманщик путников. И пожелал Змей, будь проклят, отец уродов, и по всей земле стал лес, и человек пошел в лес. Но явился тогда брат Солнце и позвал человека. Тот, кто вышел на зов, тот спасся, тот, кто остался в тени, стало дерево, экль серый, леса дыхание. Будь проклят, отец уродов!
– Будь проклят!
– И стали в мире под солнцем четыре великих города человека, и пятый город стал. Такого есть творение. Славься, благородный!
***
Тетушка Оолу не злилась, гневается она обыкновенно иначе, но определенно не находила себе места.
– С кем, с кем, посмотри, приходится иметь дело!
Они ехали назад, к баням.
– Не думала я, что они ничегошеньки нового не изобретут за столько-то лет. Ничего. Понимаешь? Ни слова, ни полслова. Горы у них вечные, за горами у них море. А кто там был, кто вернулся, откуда знание? На это им плевать, и всегда было плевать, но я, честное слово, думала, что они свои нелепые легенды причешут хотя бы раз уж намечается что-то, чего раньше не было! Ухо идет лесу на поклон! Ты это слышал, мотылек? Они и врать-то не умеют толком, паршивцы! Так и не ответил, псина панцирная, на кой ляд приперлися! Эо знает, ожидала я, конечно, большего!
Ицму не совсем понимал, как на подобные тирады реагировать, чтобы не подлить масла в огонь, молчал.
– Ты в эту чушь не веришь, мотылек? – вдруг спросила тетушка, сбавив тон. – Может, упустила момент, и они и тебе голову говном набили?
– Нет, тетушка, не верю.
– Славно, славно. Молодец, не сомневалась. Ну, или почти… Знаешь, чего скажу? Слушай и не отпускай из памяти. История, как раньше говорили у нас в прилесье, никак не может начинаться с конца, а концчаться началом, никакая на всей земле.
– Не понимаю.
– То люди, послушай их, были до гнева Изначального, то не было и их из глины и огней сотворил третий сын. Помни об этом, если вдруг зараза ихняя тебе в голову или сердце все-таки проберется. Говорят, нет никакой твари, кроме известных нам, а у леса и гор другие легенды, другие дети. Не может же быть так, чтобы древние, слово камень гор у края земли, народы, врут, а человек, которого они веками живя и знать не знали, вдруг возьми, да прав окажись? Не может!
– Слышал, что эколи говорят, будто там, за непроходимыми, не одна вода, но другие земли, – сказал Ицму. – Звучит, по крайней мере, красиво, с надеждой. Но ведь ни то, ни это проверить никак нельзя. О чем и зачем мы веками спорим?
– О том, кто раб, а кто господин, – тяжело проговорила тетушка Оолу. – Такой вот, и единственный на все времена у всех у нас спор.
Обеспокоенные девочки рассказали: приходил человек, спрашивал о Фиолетовой комнате.
Глава 7. Новолунье
I
Плотно набитая курительная трубка тихо затрещала, Ыыту смешно свел брови, жадно и глубоко втянул в себя густой горький дым. Дыхание он задержал совсем ненадолго, но вот кашлянул, поперхнувшись, выпустил изо рта целое облако, и снова закашлялся.