– Гневись горы! – глухо ругнулся он. – Злая штуковина!
Дым сию же секунду пропитался фиолетовым светом, струйками окутал массивную фигуру Ыыту, частично застыл, начиная понемногу сливаться с воздухом. Ветеран сидел на кровати, спиной к холодной стене, без верхней одежды. На шее у него была толстая плетеная веревка с небольшим серебряным медальоном в виде далекой звезды Эльнаир, вокруг которой всегда мерцало разноцветное сияние. На юге верят, будто Эльнаир показывает людям, что за горами все-таки есть жизнь, мало того, она будет служить ориентиром для тех, кто однажды решит пересечь горы.
– Не можешь же и вправду не понимать, – сказал Ыыту, усмехнувшись одними губами. – Дурака, небось, из себя корчишь. Со мной эти шутки не пройдут, мотылек.
Судя по запаху, курил безногий ветеран отменный западный табак, в окрестностях Гатаи, к слову, не всякому под силу такой раздобыть. Раньше от него пахло иначе. Резче, хуже. Взгляд его, Ицму отметил в самую первую их встречу, годы назад, и видел всякий раз, напоминал на взгляд загнанной в угол, смертельно раненной бешенной собаки. Раньше. Последние же несколько встреч бывший вояка выглядел посвежевшим, более собранным, спина все время прямая.
– Ты сказал, ору-Ыыту, и мне стало, думаю, немного яснее, но сам я об этом в таком виде не думать, и не подумал бы подумать.
– Брешешь, – говорил Ыыту беззлобно, спокойно, – смотри-ка, даже понимаю, что брешешь, а все одно приятно. Спасибо, мотылек. Соображаешь ты, или нет, а ходят к тебе не только… ну, ты понял. Вот от бабы нужно может быть одно и то самое, о чем все и думают, потому что ничего в ней больше нету, в бабе-то.
– Приятно слышать, ору-Ыыту.
– Понял меня? – спросил ветеран спустя пару мгновений тишины. Голос Ыыту при этом резко изменился, стал более властным, железным. – Кивни, если понял. Кивни, я сказал!
Ицму сглотнул, медленно кивнул.
– Но если всерьез, братец, то тебе-то ничего не угрожает, – сказал Ыыту. – Надеюсь, это ты услышал тоже, но, – тут он нажал, не давая Ицму вставить слово, – до тех только пор, пока ты держишься правильной стороны. Услышал? – Да, ору-Ыыту, – Ицму чувствовал себя, будто в ловушку угодил, причем такую, которую по идее было видно за версту.
– Не вешай нос, мотылек, – Ыыту попытался приободрить Ицму, а тот хотел бы, да не смог даже подыграть. – Сделаешь больше дело. Для всех нас.
– Откуда знаете, что получится? – спросил Ицму осторожно. – Вдруг…
– Если вдруг, – раздраженно перебил Ыыту, – то ты умрешь героем, а мы все равно однажды найдем на них управу. Но я говорю, не может быть, чтобы ты ни разу об этом не подумал, и не предположил, зачем треугольным уродам настолько странные, скажем, развлечения. Неужели правда никогда не думал? Ни разу за все время?
– Нет, никогда.
– Во даешь, приятель, – Ыыту удивленно улыбнулся, – во даешь… Медальон не подчиняется никому, кроме своего владельца, так или не так?
– Не знаю.
– Начнем с конца. Что ты в принципе знаешь о магах времени?
– Им не нравится, когда их называют магами.
– Нравится им слова всякие придумывать, речи длинные складывать, отвлекая свое внимание, а сути дела оно никак не меняет. Мастера также управляют временем, но они отбирают его у себя самих, у себя и только у себя, с пониманием и ответственностью, собирают время в медальон и превращают его в волю, которая может менять мир вокруг. Такой силой нельзя, не получится пользоваться часто, правильно? Потому мастеров почти и не осталось в наших краях, но я своими глазами на юге видел парочку, кстати.
– Мне когда-то рассказывали.
– Ну вот, а часовые, и псу одному известно, как, свое время не тратят, не стареют, не жертвуют ничем, одно слово, будто из воздуха его в медальоны свои достают. Их у него очень, очень много. Оно их защищает, делает неприкасаемыми, неуязвимыми почти. Пока медальон на шее, желто-белому море по колено. Но что появляется, когда исчезает страх смерти, молодой? Как ты думаешь?
– Что?
– Скука. Громадная, как вечные горы, тяжелая липкая скука. Отбирать чужое время по закону нельзя никому, вот это и приводит наших любимых служителей прекраснейшего в такие дыры, как твоя Фиолетовая комната. Им хочется грязи, хочется нарушать запреты, делая шлюхам обратный отсчет, им не нужно свое время, или время других фей тетушки, у них своего до конца дней некуда девать, им нужна в этом случае власть. Каждому зажравшемуся говноеду с юга иногда хочется почувствовать себя богом на земле, которому никакие правила не писаны. А знаешь, чего им еще хочется?