– Чего?
– Ощутить себя жалким вонючим человечком, с рождения отправленным неизбежным завтра. Поэтому они дают тебе подержаться а медальон. Этого делать никак нельзя, двух хозяев у медальона быть не может, и штука, чувствуя чужое касание и не теряя связи с хозяином, перестает понимать, что происходит. В этот момент сила медальона сосредотачивается в нем самом, покидая хозяина и не переходя к тебе. Треугольный становится смертным, слабым и беззащитным. Им это нравится. Тут-то ты нам и поможешь. Но сначала тигра нужно прикормить.
***
В полдень следующего за новолунием дня Проповедник Дозора выйдет к людям со Словом. Всякий, кто живет в Гатаи или кто слышал весть об этом, должен прийти к площади у храма, чтобы слово услышать, понять и понести дальше.
Сначала горожанам запретили ходить в бани, потом закрыли таверну, следом вышел приказ, что затемно на улицах строго-настрого не должны появляться “выродки”, при том, что большинство эоклей ушли в лес еще пока храм отстраивали. Объясняя людям все свои драконовские распоряжения и контроль треугольные ссылались на соображения безопасности и многовековые протоколы подготовки к визиту старейшины. Потому и прибывало на место в разное время два разных отряда, воглавляемых часовыми разного ранга. Сначала зачистка и проверка, затем подготовка. Меньше года остается до благодатного визита, говорили священники, горожане еще и спасибо в конечном итоге скажут, ведь Гатаи становится частью Паломничества, а это огромная честь.
– Ни за что не поверю, что так каждые шестнадцать лет в каждом городе, – сказал Мо. – Не может быть. Или люди совсем волю потеряли? Неужели их вот так вот везде и слушаются, как сторожевых псов?
Собирался дождь, небо тяжелым свинцовым саваном укрыло городские крыши. Ицму пришел за выпивкой, шел оглядываясь, прячась в тени, где было можно, петляя.
– Не знаю, старина, – ответил он, держа бутылку, как новорожденное дитя. – Создается впечатление, что мир год от года сходит с ума все быстрее.
– День ото дня, друг мой, – вздохнул Мо. – День ото дня. Выходи через черный ход, на опушку, там быстро по сушняку и прямо до вас, не забыл с радости?
II
Древесный ствол опустился, как стебелек пшеницы от ветра, раскрылся посредине, точно бутон розы весной, и исток Лота из себя. Оказавшись на мягкой и теплой земле, усыпанной листьями эокль глубоко и шумно вдохнул сквозь хрип в горле. Придя в себя, Лот огляделся, принюхался, учуял печаль отца.
– Скорбим, – прошептал он. – Отдаем земле, как из земли вышел.
Было темно, но Лот прекрасно все видел, ему не требовались для этого человеческие органы чувств. Оторвавшись от сознания леса, он шел, медленно, иногда останавливаясь, чтобы понять, с какой стороны поют кива, и заново изучал свое собственное, отдельное.
В старых деревьях на болоте никто давно не жил, клан Лота ушел в чащу, как выяснилось еще людской год назад, но он не решался последовать за своими, ведь это значило бы оборвать последние нити, связывающие его с той проклятой комнатой. С дождем и смехом. Невкусным человеческим хлебом. И ее теплыми, мягкими губами.
***
Последний танец мудрого Оэакли плыл сквозь темноту, похожую на взбитые перины. Дети Эо шли один за другим, то останавливаясь и раскачиваясь на месте, то будто бы сплетая руки-ветви тянули один другого – к сердцу леса.
Гибель одного из братьев – дурной знак, хуже некуда. Не часто такое бывает. Лот влился в процессию, но все время по пути сквозь расцветающие чащи не мог заставить себя не думать об этом. Как только он вернулся домой, не стало одного из светлейших умов Большого дерева. Обстоятельства? Судьба? Предзнаменование? Или, может быть, ей нужна помощь?
Лот долго думал обо всем, что произошло в Северном, о том, как она сказала, будто больше никогда не хочет его видеть. О том, что слышал биение еще одного сердца…
– Брат, – чужой голос резко вернул Лота в реальность, и он чуть не потерял равновесие. – Оставь беспокойные мысли у порога сердца леса-отца.
III
Залитое черной смолой блестящее небо, огромное, не продохнуть – ни огонька. Звезды ни одной, лунного света нет. Рядом шумит, шепчет, зовет как небо такой же бесконечный, древний, страшный лес. Он бежал.
Навур бежал так быстро, чтобы сил, не дышал уже, кажется, вспотел, но все не мог остановиться. Страх заставлял сердце колотить в грудную клетку со страшной силой. Навур боялся леса, но именно к лесу и бежал. позади, там, куда ничто в жизни не хотелось бы оборачиваться, слышался звон мечей, гул огня, взрывы, плачь, крики и жуткий утробный рык. Не понимая, что намерен делать дальше, Навур мчался к лесу, где темнее, тише. Нужно спрятаться. Укрыться. Перестать дышать.