Ицму повиновался. Следующие два шага показались мотыльку целой вечностью.
Оказавшись совсем рядом, Ицму отдёрнулся было – и тут же замер. Влажное дыхание Проповедника обожгло ему скулу. Под кожей на вспотевшем лбу шевельнулось нечто, как насекомые. Ицму глубоко вздохнул, опустил руки – не в покорности, а в напряженной готовности. Спина горела. Сердце стучало в затылке, будто он сам, запертый в себе, отчаянно колотил в дверь собственного существа изнутри. Темная, густая – комната дышала, как дышит живое. Сладкий, липкий воздух, насыщенный благовониями, потом, страхом и чем-то иным, неуловимо глубоким. Тусклый свет фиолетового камня – или чего-то, притворяющегося им, – разливался по стенам, как вино или кровь по чёрной ткани.
– Смотри, как ты дрожишь… – говоря это, Проповедник сам шумно выпустил воздух. – Душа-то рвётся, да? К свету? К истине?
От медальона исходил непереносимый жар, Ицму, взяв его рукой, застонал от боли и ужаса. Сознание мотылька на бесконечные секунды накрыло чудовищным приливом силы и страха. Ицму увидел сквозь века увидел лес и горы, увидел первых людей. Люди ломали ветви, продираясь сквозь живую чащу, люди умирали, окропляя мягкую землю своей издевательски горячей кровью. Лес никогда раньше не видел красного.
Левая рука Ицму горела, полыхала памятью тысяч лет. Проповедник в этом время стал опускаться перед ним на колени. Резкая боль в правой ладони вернула Ицму в реальность. Он не понял сам, как сжал кулак, напоминая себе о том, что готов. Ко всему. Под кожей ладони, у основания большого пальца, раскрылся, слово лоно, исторгающее дитя, порез – изнутри. Механизм – тоньше волоса, хрупкий, как детская кость – сработал. Лезвие наполовину выскользнуло из-под кожи.
Мгновение – и Ицму, не открывая глаз, ощутил лезвие между большим и указательным пальцами. Боль была, но не той породы, чтобы заставить его заорать. Скорее: напомнила. Кто он. Зачем он здесь. Он ударил. Один раз, другого шанса Благородный бы никогда ему не дал. В шею. Под челюсть. В мягкое, пропитанное потом мясо. Почувствовал, как лезвие вошло, и как вырвалось наружу.
Время замерло. Проповедник удивлённо смотрел на Ицму, застыв на полусогнутых ногах. Лицо Проповедника, жирное и влажное, стало мертвенно-серым. Кровь вырвалась струей – тёмная, густая, с запахом меда и тухлого мяса. Проповедник сброшенным с крюка куском свиной туши осел на пол. Судороги пробежали по телу – раз, второй, третий – и прекратились. Тишина.
Ицму отскочил. Он слышал только собственное дыхание и где-то – далекий голос, проходящий по коридору. Нужно было уходить. Быстро. Ицму огляделся, увидел на кровати одеяния Проповедника, нагнулся, вытер руки о подол бело-золотой ткани. Снова огляделся, чувствуя, как члены его наполняет непередаваемый, первобытный ужас, увидел черную хламиду на крючке на стене, бросился к ней, быстро сорвал, накинул. Оголенная спина обожглась о ткань.
Он вышел. Тихо, как дым. Слева – коридор, тянущийся к лестнице на третий этаж. Свернул влево. Быстрее, на крышу. Он вспомнил – тётушка Оолу, кислое вино, шутки – если вдруг захочешь сбежать от кого-то, милый… Тихо, только лестница скрипела. Дважды он замирал, прижимаясь к стене. Каждый шаг – как удар под дых. В животе был лёд, в груди – пепел. Третий этаж. Крыша. Нашёл, что было сил дернул заржавевший засов, руку пронзило болью, будто на рану щедро посыпали солью. Скрип, грохот. Ночь. Холодный воздух – тысячи острых ножей. Перехватило дыхание. Медальон будто врос в его плоть, стал продолжением руки. Крыша была скользкой, черепица – мокрой. Еще одна лестница. Задний двор. Пар из рта. Запах мыла и мочи.
– Ты почему не явился, собака?
***
Жадный огонь добрался до второго яруса. Пламя поползло по фрескам, где милосерднейший Дэку держал чашу, из которой лились люди, – золотые с белыми, искаженные, искалеченные. Эта чаша трещала от жара, а люди на стене будто бы выли в огне. Реик мог слышал их отчаянные крики. Сердце командора гвардии сжималось от печали и ярости. Реик стоял в проеме, опираясь о копье, и дышал так, будто только что вынырнул из глубокой воды. Щека порвана, руки в крови, доспех – закопчен, разорван в нескольких местах ударами когтей.
Перед ним – урсиды. Они наступали. Огромные, в броне, с клыкастыми шлемами и глазами, налитыми темной, изначальной злостью. Один держал обгоревшее знамя, другой – огромный топор, в который, казалась, впитывалась кровью защитников храма.
– Назад, врагово отродье! – рявкнул Реик. – Вам не пройти!
Звери не прекратили движения. Тогда командор гвардии поднял левую руку. Медальон – круглый, плоский, с гравировкой в виде игл – засветился бледным золотом. Сразу налетел ветер, морозный, острый. И на одно-единственное мгновение, за которое можно было прожить тысячи тысяч жизней, наступила тишина.