А потом случился разрыв. Мир дернулся. Как будто его толкнули. Сначала вправо, потом назад, потом вперёд. Все – люди, урсиды, даже пламя – на миг пошатнулись, как марионетки в сломанной руке кукловода. Пришла магия времени. Реик отбирал годы жизни у себя самого, чтобы преобразовать их в гнев Благородного.
Урсид, стоящий слева, взвыл. Его тело – дернулось, расслаиваясь, будто бы его жизнь от рождения прожили заново за одно мгновение – прожили десятки, сотни тысяч раз. Кости вывернулись, шкура полыхнула.
Второй замахнулся топором, но Реик оказался там, где его секунду назад еще не было. Удар. Коленом в грудь. Хрустнули кости, медальон замерцал алым светом. Время свернулось, подчиняясь человек. Топор прошёл мимо – слишком рано или слишком поздно. Третий – самый большой – схватил Реика за плащ и попытался поднять, но тот щелкнул медальоном в третий второй раз. Всё замедлилось. Медленный удар кулаком. Медленный хруст рёбер. Медленный крик, вязкий и глухой. Реик повернулся в реальном времени. И ударил врага ножом в основание черепа. Когда всё вернулось в норму – трое урсидов лежали у его ног. Но храм уже горел.
Огонь охватил своды, колонны, алтарь. Потолок трещал. Золото текло со стен расплавленной верой. Реик стоял, среди тел и обломков, и слышал, как трещат балки. Чёрный дым лизал его щёку. Он не отступил. Только убрал медальон под нагрудник. Закрыл глаза.
– Прах к праху, – сказал он тихо. – Огонь души – к Благородному.
***
Пахло смертью и золотом. Коаксоктоль медленно, тяжело дыша, втянул широкими ноздрями воздух. Зарычал, оглядывая поле битвы. Пепел хрустел на клыках. Ноздри забивала гарь, смрад горячего мяса вперемешку с напоенными кровью допьяна железом и костью. Чересчур много железа. Вождь умуату знал этот запах, Коаксоктоль знал, когда битва проиграна.
Храм человеческого бога пылал костром, чересчур большой даже для такого праздника крови. Пламя уходило в небо, чертило дымом знаки. Повсюду валялись тела – урсидов и людей.
– Мы уходим, – бросил Коаксоктоль глухо, обращаясь к своим, израненным, но живым. Те глянули на него. Кто-то заскулил.
– Но мы не... – начал молодой, полосатый. Тот, что упустил медальон, Китауа.
– Мы. Уходим. – повторил Коаксоктоль. Медленно, по слогам. – Медальона нет.
Он сказал это, и внутри у него всё сжалось.
Медальона нет.
Ворон обещал. Но Ворон – человек, кукун, сын и отец севера, владелец слов и шрамов. Он с передал, что среди священников будет его человек. Он сказал, что урсиды получат медальон. Но медальона не было. Ложь, предательство. Чего еще ждать от поганых безволосых?
Коаксоктоль смотрел на огонь. На башню, что рушилась в дыму. На фигуры – тех, кто дрался, горел, бежал. Вождь умуату чуял поганый смрад человечьей магии.
– Идэ’аар’и-ма!
Он сжал кулак. Кровь капнула на лапу. Не своя.
– Кукун солгал, – прошипел он. – Ворон – человек. Люди говорят, но не дают.
Он говорил для себя, но сзади всё равно кто-то зарычал в знак согласия.
Он выпрямился – насколько мог. Силы еще оставались.
– Идэ’аар’и-ма! Мы уходим в лес!
Он развернулся. Шкура на плечах была в пепле, лапы горели от порезов, но он шёл. За ним – его тени. Урсиды. Непобежденные. Так делает ночь, когда приходит день. Не исчезает. Просто прячется. До времени.
III
Вода глотает песок, а их глотал лес. На четвёртый час пути, когда корни стали толще ног, а свет – сине-зелёным, как заброшенный пруд, Ицму перестал слышать шаги и дыхание Навура. Он знал, что тот идёт сзади – не сбился, не отстал. Но исчез из звука. Так лес поступал со всеми: стирал шум, запах, движение, пока ты не оставался наедине сам с собой.
Медальон пульсировал. Он не позволял забыться. Он тянул вперёд, глубже, туда, где ничего человеческого быть от веку не должно было.
Временами он поднимал его к глазам – и время дрожало. Не текло, не шло, но распускалось, как треснувшая пряжа. Ветви Эо замирали. Капля росы зависала в воздухе. Ицму проходил мимо – и всё возвращалось на место. Почти. Лес все знал, лес чувствовал врага, но пока ничего не делал. Каждый раз, когда Ицму щелкал медальоном, стволы деревьев выгибались. Листва с шумом вздыхала. Где-то, далеко, как бы в ответ, взлетали синие огни – кива, живой и ранимый. Огни разбегались от него в страхе. Ицму подумал о том, какая сила должна быть внутри, чтобы решить стать ловцом кцорума. Ловцы приходят сюда без медальонов.