– Лес не любит нас, – сказал Навур, нарушая молчание.
– Лес… не любит время, – ответил Ицму. – Оно напоминает ему, как всё меняется. А сукин сын не хочет меняться. Он помнит, как было. И боится, что забудет.
– Ты знаешь, куда ведёшь? – спросил он.
– Да, – сказал Ицму. – Деревня уру. На юго-западе от Чёрной воды. В низине между двумя ручьями.
Навур стиснул челюсть.
– Мне сказали, что её увезли сюда. Рабыню. Мою девчонку. – Ты говорил, оценщик. Я все помню. Уру берут только тех, кого считают способными к подчинению. Или красивыми. Ветер прошелестел в кронах, как голос на краю слуха. Лес стал узнавать его.
Тот лес, что был вне – наблюдал. А этот – впускал. Он знал шаги Ицму. Знал кожу. Знал кровь его, когда он был маленьким, и кровь, которую он пролил. В этих краях его учили бояться, потом – выживать. Теперь – вести.
Он чувствовал, тропа под ногами сгущается, но корни все еще раздвигаются чуть в стороны, не ломаясь, но уступая. Ветки не царапают лицо.
– Ты был здесь раньше? – спросил Навур.
– Я был здесь… всегда, – сказал Ицму, на секунду задумавшись.
Он щелкнул медальоном – время сдвинулось. Шум леса пошел вспять. На миг. Снова вперёд. Лес зарычал. Тихо и страшно. Где-то под землёй. – Осталось меньше дня пути. Если твоя рабыня у них, мы найдем ее. Скоро. – А если нет? – Эо решит.
***
Лес долго молчал. Сначала Навур думал, что это хорошо. Тишина казалась защитой: нет шагов, нет голосов, нет крика девочки, которую он искал. Только их двое. Только Ицму, Ведающий тропы, как и все ловцы, легкий, будто его ноги не касаются земли, и сам он сшит из тумана и пыли.
Чем глубже они шли, тем тише становилось. Тишина больше не напоминала покой. Она смотрела. И шептала, хоть у неё не было рта.
Навур пытался удержаться в спокойствии. Он повторял про себя имя: Агаси, Агаси.Он вспоминал, как её привезли на ярмарку – грязную, побитую, молчаливую. Как она не просила ни еды, ни пощады – только смотрела. И как в этом взгляде что-то сломалось – и он захотел, чтобы оно не ломалось больше никогда. А теперь он здесь. Следует за этим человеком. Этим насекомым в капюшоне, который говорит мало, но идет так, будто он с лесом в сговоре. Навур не понимал, чего боится.
***
Глубокий овраг. Навур увидел, когда было поздно. Земля ушла из-под ног. Он сорвался с корня, покатился, упал тяжело, больно, с хрустом.
– Ааах!.. – выдохнул, почти вскрикнул. Лежал. Пыль во рту. Сердце в груди как молот. Нога – не встаёт. Боль от пятки до бедра.
Навур попытался подняться, но всё повело. Вывих. Или хуже. Он поднял голову. На краю оврага, в тени, сидел Ицму. Просто сидел, смотрел вниз и ухмылялся.
– Помоги, – прохрипел Навур.
Тот не шелохнулся.
– Помоги, Змей тебе в печенку!.. – А ты сам не понял, жирдяй? – тихо сказал Ицму. Голос не злобный. – Уру не идут сюда. Никогда. Им незачем. Они торгуют у кромки, у воды. Им нужны ярмарки, дороги, контроль. А здесь… здесь нет ничего.
– Ты… Ты солгал! – Нет, уродец, я не врал. Я сказал, что знаю, где они. И я знаю, что здесь их нет.
Навур не понял сразу.
– Зачем?.. – Потому что ты был слеп, – Ицму встал. Подошёл ближе. Сел на корточки, как зверёк. – Слеп от страсти. От вины. От того, что не можешь понять: ты не спас её. Никогда не спасал. Ты просто… купил. И назвал это добром.
Тишина. Лес слушал. Или смеялся. Или ждал.
– Ты не подумал, что уру не стали бы везти её так глубоко. Что я не дал ни доказательств, ни маршрута. Ты шёл. Как щенок за костью. И вот ты здесь.
Ицму встал. Повернулся спиной и стал уходить.
– Кроме того, это неплохой шанс проверить мои новые силы.
– Что? Новые? Стой! – Навур напрягся. – Ты не бросишь меня!
– Брошу, – сказал Ицму негромко. – Я пришел не ловцом, но ухожу, спасибо тебе, свинья, Видящим тропы.
Он исчез между деревьями, и Навур остался один. С вывихнутой ногой, в овраге. В темном лесу.
Часть 2. Видящий тропы
“Тишина. Молекулярный продукт. Вот оно что! Крутая новость. Значит, какие-то умники поставили где-то машину, и стала она лепить брикеты вместо благородных старых дров” Владимир Сорокин, “Манарага”
Глава 1. Вести из Гатаи
I
Тяжелая тишина колючим погребальным саваном накрыла каминный зал в замке Ворона. Огонь горел неохотно, вяло облизывал почти сырые черные бревна, которые в камин хозяин подкинул совсем недавно. Пламя сомневалось, стоит ли ему здесь находиться. Тепло от камина исходило едва ли: слабое, рассеянное. Каменные стены замка хранили вечный свой холод, как люди, бывает, хранят старые обиды. Запах дыма и железа от тлеющих углей и одежды разведчиков наполнил воздух чуть ли не на физическом уровне ощутимым предчувствием беды. Напряженный, встревоженный, но старающийся, конечно, как же иначе, всего этого не выдавать, Ворон сидел, положив руку на подлокотник кресла, вырезанного из старого тиса. Кресло больше не скрипело. Прибывшие молчали, так как не смели заговорить без распоряжения господина. Треклятую тишину эту, ядовитой паутиной облепившую все вокруг, неистово хотелось нарушить. – Говорите, – велел Ворон, не глядя на своих людей. Два воина перед ним замерли почти по стойке смирно, спокойно ждали, что велит кукун. Выправку из северян не вышибешь ни элем, ни тараном. Первый разведчик – молодой, крепкий, со свежим ожогом на подбородке, а другой постарше. Умнее, что ли, тише, даже на вид, или скорее наблюдательнее. Лицо первого запоминалось, тогда как образ второго чуть ли не мгновенно необъяснимым образом таял. Разведчики промокли, по лицам читалось, что здорово устали. Их сапоги оставили тёмные следы на каменном полу, там. где мозаика выцветших знаков Эо почти не стерлась от времени. Первым начал старший. – …произошло все ближе к рассвету, – сказал он сиплым, пересохшим голосом. – Умуату пришли без предупреждения. Он запнулся. Ворон задумчиво молчал. – Гвардейцы на зависть бойко отстояли позицию. Командор, насколько мне известно, участвовал лично. Говорят, применил… Разведчик остановился снова, как если бы хотел продолжать, но вдруг по неизвестной причине забыл все на свете слова. Ворон чуть заметно кивнул, разрешая не развивать мысль. – Проповедник? – спросил он. – Убит. Тело нашли в гостевом доме при банях Оолу. Ворон не сумел сдержать ухмылку. – Стоило ожидать, не правда ли? Что же, собаке – собачья смерть. Медальон? – Его не нашли ни гвардейцы, ни, по видиму, урсиды. Никто не нашел. – Что это значит? – Говорю, что видел, кукун, передаю, что слышал. Медальона совсем нигде нет. Он исчез. Наступила тишина. Ворон взглянул на пламя. Затем резко встал, напугав разведчиков. Плащ дрогнул, на черной шкуре на его плечах переливались оранжевые отблески. Ворон прошёл было мимо разведчиков, но остановился, развернулся. – Ты, – он кивком указал на старшего, – останешься до вечера. Отдохнёшь. С рассветом поедешь в Солнечный. Найдёшь Ухо. Передашь: Северная провинция отправляет в Гатаи армию. Без просьбы. Запомни. Это очень важно. Мы ставим старика в известность. Депешу заверишь. Тот поклонился, не опуская взгляда. – Ты, – Ворон обратился к младшему, – берешь ребят и едешь на западные форпосты. Передашь командиру Бау: лагерь ставить у пересечённой равнины, севернее торговой тропы. Может быть, скоро к вам придется присоединиться и мне самому. – Ни слова о медальоне, – проговорил Ворон, обернувшись к обоим. – Ни здесь, ни на пути, ни во сне. Если сон станет голосом… – Отрежь себе язык! – в унисон отозвались разведчики. – Можете идти, братья. Силы и дня! – Силы и дня, кукун!