***
Грядет страшное. Такое, чего раньше, может быть, и не случалось никогда. Ворон чувствовал подтверждение своим тревогам, предположениям и горечи дум в сквозняке, в щелчках в суставах, и в том, как меняется поведение сторожевых псов на дворе. Будет кровь. Много яркой-красной, теплой. С одной стороны, все вроде бы шло по плану. Проповедник, скотина, подох, и пусть замучает его в посмертии сам отец уродов. Но то ведь была не теплая, не быстрая смерть в честной битве, а сырая, нерасторопная. С гнильцой. Кукун презирал презирал тех, кто бьет в спину. Он должен был выполнить данное медведям обещание, поклялся, припомнив хорошее да общие ратные подвиги. Урсиды верили ему, и раньше он их никогда, никогда не подводил. Но Урсиды не прощают обид, а теперь и отступать, в общем-то, некуда. Ворон все чаще размышлял о том, что слишком многие из людского племени стали думать, что мир есть цепь бытия существ. Что нужно лишь держаться за звено, молиться и не отпускать. Если прижаться к приказу, к вере, к кнуту – оно все само тебя раз, и потащит туда, куда нужно. Люди боятся пустоты между звеньями. Страшатся сделать шаг туда, где нет досок. А ведь где бы еще быть ему, кристально настоящему? Всему, что действительно меняет мир, людей, отношения, обстоятельства. Только там искать нужно, в страхе, больше нигде. Бытие есть поиск смысла в борьбе со страхом. Но треугольные сделали все, чтобы люди забыли, что они победили Лес и как они это сделали. Ворон встал, прошелся до стены, провёл пальцами по камню. Холодный. Шершавый. Кукун с горечью подумал о том, что Коаксоктоль, это определенно, решил, будто правителю Севера веры никакой нет больше. Что же, пусть. Ворон готов был заплатить любую цену. Север не начнет войну, но должен быть к ней готов. Кукун подошел к окну. Ни луны, ни звезд. Одна лишь пустота, в которой плывут, не двигаясь, вечные горы. Что там, за горами? Неведомо. Никто из живых и мертвых не знает, где сердце у этого мира. Но каждый чувствует, как оно бьётся. Не в Солнечном городе. Не в алтарях.