***
Позднее, когда зал опустел и ветер начал заунывно петь в решетках, за спиной Ворона чуть слышно скрипнула потайная дверь. Он не обернулся. – Силы и дня, кукун! – Запер? – Да, Кер настороже, ждет приказа. Разведчик, тот, что был постарше шагнул в полумрак. На нём не было доспехов – только чёрная куртка и длинный шерстяной плащ. Голос у него был сухой, вкрадчивый. – Они среди нас, но ты это знаешь лучше моего, – сказал разведчик. – Но мы пока ничего толком не можем сказать, неясно, кто перебежчик. – Давно? – Не знаю, кукун, прости. – Значит, так было нужно. Север не склонится. Ищите. Найдете – выпустите кишки. Не спрашивая, не веля отвечать. Собаке – собачья смерть. Думаешь на Огира? Почему? – Не знаю, кукун, – ответил разведчик. – Чую. – Верю тебе, брат. Разведчик подошел ближе, остановился у стены, лицом к ней. Они молчали. Камин дышал углями. – Могу спросить? – Говори, брат, – сказал Ворон. – Если смогу, отвечу. – Не могу понять, какой у тебя план? Что стало с медальоном? Я понял, ты предвидел, что среди нас есть люди с юга, но что именно ты предпринял и как? Будут ли распоряжения? Лично могу отвезти медальон урсидам, только прикажи. – Знаю, – ответил Ворон. – Но не скажу тебе. Еще не время. – Хорошо, кукун. Я верю тебе, брат. Ворон ни малейшего понятия о судьбе медальона не имел. Он встал. Медленно подошёл к полке, где стояла старая, треснутая чашка из чёрного дерева. Поднес ее к лицу, понюхал. – Я дал им ложь, – сказал он. – Лжецам ложь, что древесина огню. – Что мы теперь будем делать? – Не могу сказать тебе ничего, что уже не было сказано, – ответил Ухо. – Ты едешь в Солнечный. Нужно успеть до того, как Ухо уйдет в Паломничество. Прости, что не могу ответить на твои вопросы иначе, брат. – Я тебе верю, брат. Ворон вернулся к креслу, сел, вздохнул устало. – Теперь иди. Силы и дня. – Силы и дня, кукун. Разведчик коротко поклонился, не опуская глаз, и скрылся в темноте.
II
Свет в покоях Ухо не солнечный – стеклянный. Свинцовой тяжести воздух хранил память давно потухших свечей. Вместо того, чтобы рассеиватья, свет сковывал пространство, как удушливый черный дым. Стены, пол, одежда, дыхание.
На полу лежал свернутый вдвое плащ цвета пепла, обшитый медной нитью. На столе – свитки, пергаменты. Еще на столе стояла деревянная чаша, на дне которой пульсировала капля времени. Самое настоящее живое время, хранимое обычно в медальонах. Ухо замер у зеркала, в котором ничего не отражалось. Он говорил, но не вслух. «Двадцать пять лет. Двадцать пять лет в кругу. Пятеро моих братьев. Один – предал. Один – ушел. Один – забыл. Остался один. Я, да песок в сосуде». Ухо поднял тонкую и сухую, как у мертвеца, ладонь, каждый палец на которой, – очень длинный, по сути что, кость, на которую натянута почти прозрачная кожа в фиолетовых прожилках, – был туго обмотан тонкой, острой серебряной нитью. Ухо протянул руку к чаше. Капля дрогнула. Он ее не коснулся, но впустил в себя. И в тот же миг все вокруг остановилось. Пульс. Время. Воспоминания. На секунды снова был тем мальчиком, которого поставили перед главным в его жизни выбором. На миг – грозным воином гвардии, что приказывал сжечь деревни, где забыли поклониться брату Солнце. Всё – одновременно. Всё – сейчас. Все – в прошлом. Затем он вернулся. Медленно. Как вода вновь становится собой под солнечными лучами, теряя твердость. За дверью стояли двое. Молодые. Хеце, конечно. Уверенные свято, будто одни только слова могут взаправду сделать из них вакаитов. Замершие в страхе и вере.
Старейшина вышел к ним. – Приготовьтесь. Я ухожу сегодня ночью. – Но, величайший… – начал один. – Слова не значат суть, – перебил Ухо. – Говорить – не значить существовать. Приготовьтесь, сообщите совету. – Величайший, в такие времена… – Время всегда опасно, – сказал Ухо. – Мы и есть суть время. Мы создаем опасность для себя самих. В настоящем. Как и в том, что минуло. И в том, что будет. Идите. Он прошёл мимо, и за ним запахло серой и ладаном. Двое отступили. Один из них плакал, не понимая, почему. Ухо спустился в нижний зал, где хранились книги, которых не читали, и оружие, которое нельзя было выносить наружу. Он взял только маску паломника – простую маску, в каких шуты на базарных балаганах пугали детвору. На рассвете он ушёл. Один. По пыльной тропе, ведущей далеко во времени. В настоящее, в то, что было, то, что будет и то, чему не суждено быть.
***
Ночь без звёзд. Но при этом не назвать ее ни темной, ни черно-синей. Ночь без света. Как если бы мир ушёл из себя самого, сначала позабыв о том, что когда-то был. Ухо двигался по каменной тропе, что не была видна обычным людям. Он не вспоминал, зачем идет. Не спрашивал. Паломничество – не путь и не цель. Оно суть раскрытие сосудов, в которых есть человек от отца людей. Если останется хотя бы одна капля, то ты вернёшься. Если нет – растворишься. На девятом повороте УХо услышал сдвиг. Как будто само время промахнулось мимо себя. Старейшина остановился. Перед ним, на утесе, горел огонь без пламени – синий, тусклый, старый. Он не колебался, не трепетал. Просто существовал сразу в прошлом и будущем. В пламени был круг. – Отцы держали, жертвуя сыновьями, – громко сказал он вслух. – Сыновья держали, жертвуя отцами. И я сдержу. Он замолчал, и долго стоял так, неотрывно глядя на неживой бледный огонь. Неизвестно, сколько прошло, но вот Ухо почувствовал, узнал у времени, что пора настала, развернулся и пошел от святилища прочь. Ему предстояла долгая, очень долгая дорога.