III
Камни Солнечного города тише, чем должны были бы. Толпы по ним шли, толпы – паломники, воины, старейшины, просители, – но камни эти не отдавали людям эха, такая особенность, часть архитектуры смысла, часть веры. Здесь и нигде окрест не должно быть ни шума, никакого крика. Первым в город-высеченный-в-горе прибыл гонец от Реика. Он приехал до рассвета, когда над третьим кольцом зажглись кцорумные лампы, а старший Провидец только-только распечатывал утренние свитки. Лошадь гонца измучена, глаза ее были налиты кровью. Сам гонец дрожал от усталости и нервов. От холода и от того, что должен был сказать. Его не сразу провели к Совету. Сначала провели к Смотрящему за Гласом, затем – в зал для записей, где он ждал почти три часа, прежде чем получил короткое «Входи». В зале были трое. Один записывал. Второй слушал, а третий смотрел, сидя в нише, где когда-то стояла статуя самого брата Солнце. – Говори, – сказали ему. Гонец заговорил. Рассказал обо всем, кроме того, что медальон, принадлежавший Проповеднику, так и не нашли. Как велел Реик. Но умолчал слишком поздно: глаза того, что сидел в нише, смотрели иначе. Когда гонец замолчал, ему налили воды. Дали хлеба. – Ухо ушёл, – сказали ему. – Он уже отправился в Паломничество. Но ты найдешь его, догонишь на полпути к Улью, наверное, и передашь все, что сказал нам. С ним отправили двух воином-хеце, которых никогда не жаль, и проводника без голоса. Вручную подписанный пергамент запечатали знаком биения сердца. Он уехал к полудню.
***
Второй гонец прибыл ближе к вечеру. Это был человек Ворона. Впустили его не сразу. Охрана дольше обычного искала надписи и засечки на его бронзе. Дальше его отправили на допрос, короткий и вежливый, но вежливость пахла железом. Гонец передал письмо. На пергаменте – знак Севера, раскинувший крылья ворон. Старейшины долго молчали. – Ты поедешь вслед за тем, кто прибыл до тебя. Догонишь Ухо по пути. Старейшине критически необходимо знать, что ты пришел сказать, и ты должен сказать это ему лично. Встречай его до восьмого дня. Не позже. Слышишь? Поторопись. Посланник кивнул. Ему дали лошадь, воды, двоих караульных в дорогу, и проводника. Посланник начал спуск по каменным ступеням до захода солнца. Тело его нашли следующим вечером на третьем пролёте. У него было перерезано горло. Он лежал на спине: глаза открытые, рот застыл в немом вопросе. Гвардейцы, посланные с ним, исчезли.
Глава 2. Алида
I
Запах железа – первое, что Алида чувствовала, когда просыпалась. Он жил не в воздухе, а в коже. Пропитав ее личность насквозь, дух войны перестал быть чужим: стал личным, как пот или голос. Бинты, пахучие зелья, разлагающаяся кровь. Запах железных клещей, которыми Алида доставала осколки из тел солдат. Смрад не битвы, но ее ужасных, невыносимых последствий. В утренней тишине палатки этот запах был громче шагов врага. Алида лежала, не открывая глаз. Следом приходила злая, ноющая резь в висках.
Наверное, проще всего было бы однажды просто-напросто не проснуться, но Благородный упорно не давал ей такой возможности. Алида стонала от боли в боку, к которой, казалось, давно пора было привыкнуть, ощупывала ловкой ладошкой шершавую поверхность армейского одеяла, застиранного до тусклости. Слышала, как журчит вода: чуть дальше, это в реке, а чуть ближе, в жестяном умывальнике вода мертва. Она капает. Кап... Кап...
В такую рань Алиду никто еще не звал. Подобные минуты стоило бы ценить и беречь, но она практически не умела наслаждаться вожделенным для многих покоем. Лежала и смотрела на тени, танец которых с каждым мгновением становился все более тревожным, густым. Закрывала глаза, проваливаясь в неглубокий сон, пугалась чего-то и резко их открывала. Открыв глаза, она в который раз понимала, что давно уже не на войне. Что просыпается не в палатке, а в городе, а над городом, важным и большим Северным, висит стеклянно-серое пустое небо. Несколько недель, что на тугих мучительных сносях, собирается дождь, и все никак не пойдет. В груди у Алиды снова свербит, будто вот-вот должно случиться нечто нехорошее. Родилась Алида в Камнеграде, городе вольнодумцев на востоке, где учили, что человек и один только человек есть венец творения. Что всё, не похожее на него, суть грех, забвение и ошибка. Урсиды неразумные, эокли – колдуны, только и алчущие, что отобрать твою душу, а кивы – искушение, которое доведет, не ровен час, до большой беды и сам Солнечный, и конкретно нынешнего Ухо. Давным-давно, в детстве и юности, почти стершихся теперь из памяти, Алида повторяла это, повторяла и повторяла, пока не начинала верить. Как и все камнеградцы, впрочем. Верила, и не проверяя. Но потом случилось то, о чём не говорили, рассказывая кому-то историю великого города. Она не помнила лица человека, который ее продал. В мокром от страха лоскутном одеяле памяти осталась только лишь сильная мозолистая рука, что в конце концов крепко, слишком крепко сжала ее маленькую и хрупкую ладошку. Кажется, еще там был запах тёплой кожи, запах другого раба, спящего в телеге рядом, и глухой, хриплый голос, повторяющий цену. Повторяющий и повторяющий из глубины лет, как набат. Но то была не ее цена. Речь все время как будто бы шла не о ней, а ком-то другом. Маленькая Алида отказывалась верить в то, что с ней на самом деле могло все это произойти. В Солнечном городе рабство оформлено пергаментом и приличиями. В Северном – никто не делал вид, что ты можешь быть человек. Но, есть такая вероятность, поэтому там её впервые и увидели, разглядели. Потом была армия. Была чудовищная Короткая война. Сначала она мыла полы в лазарете, держала таз, наполняющийся кровью солдат, что хлестала ручьем, как на скотобойне. Училась по ночам. За пятнадцать лет прошла путь от рабыни до вольноотпущенной, от вольноотпущенной до помощницы военного врача. Прошла благодаря тихой ярости, которую никто не видел, но каждый, кто глядел ей в глаза, чувствовал, понимал без слов. Алида долго жила с мыслью: человек – лучшее из созданий Благородного. Потому что человек может стать сильным. Остальные – расходный материал. Алида видела, как армии Севера объединяются, как приходят жуткие лесные твари, урсиды, и, о ужас, встают под одни знамена с людьми, встают, чтобы сражаться с другими людьми. Сражаться с ее народом. Тогда-то в ней, во всей ее полупрозрачной сути, и поселился неизбывный доселе запах напоенного смертью железа. Алида не могла поверить в том, что такое может быть под светом брата Солнце. Но видела то, что видела. И сердце ее, так казалось, и казалось долго, очерствело до скончания человечьего ее века, обратилось в камень с острыми краями. До тех пор, пока не появился Лот. Его направили в санитарную группу, он почти не говорил. Эокль. Слишком светлый, – и этот свет, как это чересчур “сладко” не звучало бы, он исходил изнутри, из души, – слишком точный.