Старое трехэтажное здание постоялого двора, принадлежащее одноглазому Вацеку, одному из немногочисленных, и потому заметных ветеранов Короткой Войны, по каким-то своим причинам оставшихся в этих краях, носило до смешного неподходящее своему внешнему виду название. Не могла скрипучая постройка начала века, – плюнь, и сложится сама в себя, – называться «Белой гаванью», да однако же.
Вацек сильно нервничал, беспокоился. Сглатывал, как будто через боль, то и дело протирал платком массивный, испещренный оспинами лоб. Думал он о том, как скоро серьезные гости взбунтуются, обнаружив, что и лошадей в конюшню придется ставить им самим, и комнат на них на всех определённо хватит.
– Не совсем могу, как бы это сказать, помочь, – проговорил Вацек. – Мы не смели и предполагать-с… Нам, позвольте, откуда бы о таком?.. Не сердитесь, ладно? Дэку велел прощать!
– Не поминай имя Благородного всуе, – строго отрезал гвардеец, но тут же смягчился. – Скажи, уважаемый, что нужно сделать, чтобы решить вопрос?
Предводитель каравана, высокий блондин с идеально ровными чертами лица, говорил спокойно, тихо, рассудительно.
– Не хватает пять коек. Давай не затягивать. Никаких претензий. Реши, и благодарность за мной, а она, будь уверен, за мной не ржавеет никогда.
– Есть один вариант, – Вацек не смотрел мужчине в глаза, боялся и самого гвардейца, и того, что Тунахва нежданно поднимется на второй этаж. – Но вряд ли вам, учитывая, ну… вы понимаете. Не думаю, что, точнее…
– Не тяни, добрый Вацек, будь так любезен.
– Бани тётушки Оолу, – выпалил хозяин постоялого двора.
– Бани? – гвардеец или удивился, изогнув бровь, или счел сказанное за оскорбление.
Вацек заторопился пуще прежнего.
– Там и прилечь найдётся, думаю. Уверен! На всех должно хватить, милостивый государь. Правда, как бы вам это сказать… Несколько дурная слава ходит вокруг тех мест. Но, уверяю, сказки и домыслы – все, от начала до конца. Поклеп, хула и пересуды.
– Не понимаю.
– Разреши проводить? На месте, думаю, все станет понятней некуда.
– Идемте, – раздраженно сказал гвардеец. – Да побыстрее.
II
Мотылек Ицму вспоминал запахи. Детство его… Громкое, быстрое. Оно воняло тухлыми яйцами, тупой и тяжелой уличной злобой. Будучи взрослым, он слишком часто, кажется, вспоминал сырой подвал, где они со стариком укрывались от непогоды или городской стражи. Днем свет в том подвале еле-еле пробивался сквозь единственное окно под самым потолком. Тогда как ночью делалось не видно ни зги. В подвале водились крысы. Много крыс. Ицму и старик ловили их, чтобы в особенно голодное время иметь пусть и жесткое, но все же мясо. Загвоздка состояла в том, что времена не голодные упорно отказывались наступать.
Людей, сколько в Северном, Ицму не видел больше никогда в жизни. От детства, проведенного им в компании старика в капкане одного из величайших городов на всех просторах Земли Дэку, разило нечистотами, волшебной пылью и ненавистью. Ненависть воняет.
Но если задуматься, то прежде всего из глубин памяти, – хотел он того, или нет, – всплывала Фиолетовая комната. Ицму помнил, как именно в ней пахло в его самый первый день в качестве местного мотылька. Позже он почти убедил себя в том, что простил старика. Разобраться строго, старик спас его, мальчишку же совсем, спас от доли куда более страшной, чем засыпать в тепле и сытости, вдалеке от церквей и шумных дорог. Где стабильно имеется, чем заняться, и к тому же не водится треугольный душегуб, размышлял порою Ицму, там можно, в общем, и корни пускать. Буквально вчера Гатаи идеально подходил под такое описание.
Никакой суеты. Ловцы, фермеры, отставные вояки да пьяницы. Старая покосившаяся церковь, постоялый двор, таверна, бани, бордель, передвижной базар. Полтора десятка улиц, перемешанных за годы, как клубок неповоротливых змей. Призывной шатер, часовня, унылые мельницы на реке, шумно несущейся в сторону леса, скотобойня, поля и разбросанные в них то тут, то там маленькие домики фермеров.
Раньше Ицму ненавидел этот город, неистово желал поскорее выбраться из облюбованной Отцом уродов глуши куда-нибудь в сторону Центрального торгового пути, но со временем понял: предсказуемая серость стократ лучше, чем Змей разбери какая яркость.
– Входите! – громко сказали из-за двери. Голос был сильный, поставленный хорошо, властный.
Ицму застыл, пытаясь совладать с внезапно нахмыгувшим на него потоком воспоминаний и чувств, закрыл глаза, зажмурился с силой, на какую только был способен, открыл глаза, взялся пальцами за дверную ручку.
– Добрейшего вечера, – произнес Ицму, не спеша входить. – Мое имя мотылек Ицму, меня по вашей просьбе прислала тетушка Оолу. Могу я войти?