II
Ухо шел один. Его путь не измерялся одними шагами. Его путь – смысл себя самое, как Паломник он приносит жертву – время, а это самое ценное из всего, что у него, и у кого бы ни было, есть. Каждое утро он просыпался с другим телом: иногда – старым и дрожащим, в другой раз почти мальчишеским. Тропа сама решала, кем он будет сегодня. Он не следовал за звёздами, но шёл по воспоминанию пути, которое никогда не принадлежало ему одному. Первый город назывался Улей. Так его нарекали в старых записях, на обугленных свитках, которые никто больше не читал. То было первое дыхание брата Солнца, вложенное в землю и души. Но по дороге Ухо останавливался в деревне. Там его приняли как положено: в страхе и трепете. Дети разбегались, визжа при виде его маски. Старики кланялись низко. Молодые надменно смотрели, скрывая страх за словами «Славься, Благородный!» Ему предложили кров. Он отказался. Предложили вино. Он отказался. Они знали, как было нужно, и Ухо это знал тоже. Трактирщик, высокий, грузный человек с покрасневшими руками, сначала молчал. Но его сын, мальчишка лет семи, не сводил с Ухо взгляда. В старике для мальчика находилось нечто знакомое. Что-то слишком правильное, что хочется испортить, разбить. Слишком манящее: в движениях, голосе. – У нас… – начал трактирщик, но осёкся. – Ты… теперь… Вы идешь в лес, величайший? – Я иду под ним, – ответил Ухо. – Он идёт по мне. Эта фраза ржавчиной осела в воздухе, никто больше ничего не сказал. Ночью он не спал. Сидел у хлева, глядя в темноту, и перебирал что-то на тонкой верёвке: не чётки, не кости – частицы памяти, завязанные в узлы. Утром Ухо ушёл.
***
Трактирщик проснулся с болью в животе – переел на ночь. Первое время не придал значения почти полной тишине в доме. Потом понял, что не слышит дыхания спящего сына. Нашел он лишь слегка приоткрытую дверь на заднем дворе. Сапожки – на пороге. Куртка – на лавке. Больше ничего. Он искал до вечера Вскоре вся деревня узнала. Люди шептались, но никто не решался вслух связать исчезновение мальчика с визитом паломника. Кроме старой вдовы-молочницы. Она сказала: – Он шёл не один. Он всегда кого-то ведёт. Она помолчала. – Забирает с собой.
III
Двор перед ратушей вымыт и заставлен столами. Военные Ворона, закованные в мех и сталь, стояли рядами. Молча, как каменные изваяния. Они пришли в Гатаи после того, как храм сгорел.Расставили часовых, завели книги учета. Люди судачили о человеке в черном, который не произносил ни слова, чтобы говорить, не оборачивался, не оставлял следов. О том, как он останавливался перед домами и ждал, пока кто-то выйдет. И уходил – не ведя за собой, а будто вовлекая. Имя появилось совсем недавно. Видящий тропы. – Имя? – спросил офицер, не поднимая глаз от пергамента. – Ицму, – ответил тот спокойно. Голос был тихий, но нисколько преломленный страхом. – Монах? – Нет. Офицер взглянул на мотылька. Узкие плечи, светлые волосы, лицо, на котором не держится эмоция. Человек, которого не за что посадить, но хочется. – Ты сказал, что видел Видящего? – Не сказал. Сказали другие. Я подтвердил. – Подтвердил что? Ицму медленно кивнул,улыбнулся. – Что он не человек. – Где ты его видел? – На развилке у старой мельницы. Он стоял так, как будто кого-то или чего-то ждал. Затем повернулся, и исчез. Не ушёл – растворился. – Кого он вёл? – Женщину. Или мальчика. Они были сзади. Я не видел лиц. Служивый записывал быстро. – Ты готов повторить это перед командиром? Ицму чуть склонил голову. – Если командир умеет слушать.
***
Алида знала обо всем задолго до того, как услышала оглушительно звонкую тишину в своем теле. Ну, скажем, догадывалась. До того, как нарушился привычный ритм, до того, как пальцы начали искать, считать, сравнивать. Она сидела на узкой кровати в своей маленькой комнате, держала ладони на животе. Она шла по пыльным улицам, не чувствуя ног. Люди говорили. Лошади ржали. Всё это звучало, как сквозь воду. Гулко. Отстраненно. Всё, что было важно, теперь находилось не в палатках, не в свитках, не в уставах. В ней самой. Подошла к ратуше. Молчаливо обменялась взглядами с дежурным. Он не стал спрашивать, куда она направляется. В ту же ночь она собрала сумку. Ничего лишнего: бинты, нож, плащ, немного вяленого мяса. Мелкие инструменты. Ткань. Сухая трава. Несколько лекарственных отваров, зелий. Одно письмо, всё ещё не подписанное. Алида положила его в самую нижнюю часть мешка – между складками одежды. Утром она встала, проснувшись сама, до первого света, и отправилась навстречу Лесу.