***
Они сидели у очага, в госпитальной палатке. Вокруг – шелест бумаги, листьев, голосов, стук кружек, дыхание раненых. Но между ними стояла тишина – не чужая, а выжидающая. Алида спросила: – Вы ведь не верите в Пятерых? Непонятно, почему. Просто захотелось узнать. Лот чуть улыбнулся, не отводя взгляда от огня. – Не в тех, о каких говорят люди. Мы… мы иначе понимаем природу вселенной. – Как вы рассказываете о мире? Лот помолчал. Подбросил щепку в огонь. И заговорил – медленно, не как учитель, а как тот, кто вспоминает старую песню. – В начале был Узор. Не бог, не вещь, не мысль, а напряжённость. Как ткань, натянутая между забвением и вспоминанием. В этой ткани были петли, и в каждой петле была возможность. Одна из петель дернулась, согнулась, и из этого изгиба потекло Время, как течет кровь. – Возможность чего? – Быть. Стать миром. Сложиться в петлю. Из Времени возникло Тело. Тёплое, медленное, голодное. Из Тела – Живое. Из Живого – Тень, потому что всё, что есть после Времени боится конца. Из Тени – Имя, потому что только тот, кто боится, дает себе имя. – Но у тебя же есть имя! – воскликнула Алида. – В вашем мире. Хотя… – А есть какие-то другие миры? Вместо ответа Лот продолжил рассказывать: – Еще раз Узор дрогнул. Родился новый облик. Пришли эхаи – те, кто не имеют плоти, только звук. Еще раз Узор дрогнул. Родился новый облик. Пришли кивы - свет из недрожащей памяти. Они остались на границах, не войдя в мир. Еще раз Узор дрогнул. Родился новый облик. Пришли эо’кле, дети Эо – первые из тех, кто видели и не могли забыть. Еще раз Узор дрогнул. Родился новый облик. Пришли умуату - из гнева леса, между хищником и камнем, чтобы защищать. Лес не есть порождение, но ответ. Память Узора, что отступила, но не исчезла. Мир есть прозрачная чаша, в которой плавают голоса. Для детей Эо нет верха и низа, есть слои. Мы – слух между мирами. – Ничего не понимаю. – Мы не думаем, что кто-то всё это создал. Узор сам себя плетёт. Алида только спустя годы поняла, о чем он на самом деле тогда говорил. Узор плетет себя сам.
Глава 4. Памяти памяти
I
Это могла бы быть смешная история, но произошла она с Ицму. В первые минуты мотылек думал, что умирает. Тяжело дышать ему стало, так он немедленно решил, от укуса страшной ядовитой змеи, и руки вспотели, и сердце замерло ровно потому же. Яд, смертельный яд! Взмок весь, поперек горла у него встал холодный скользкий камень. В таком состоянии долго не протянешь, вполне резонно рассудил шестнадцатилетний Ицму, и, как только хоть немного отпустило, он сразу же отправился к тетушке Оолу – с целью выяснить, что это было такое, и как подобного в дальнейшем можно избежать. Пока шел, почувствовал себя не "лучше", нет, слово слишком простое, маленькое. Не пойми, с какого-такой вящей радости, но ему вдруг сделалось совершенно спокойно, уютно с самим собой и бессовестно тепло. Ицму шел, и улыбался, довольный дуралей, не представляя, что его ждет впереди.
Оказалось, что суть вопроса проще пареной репы: нет никакой болезни или яда. Он ни от чего не умирает. Есть лишь дочка мельника, вместе с которой Ицму в то время учился читать.
– Но ведь от любви не должно быть больно? – удивился Ицму, когда тетушка растолковала ему, как тело может реагировать на большой всплеск чувств. – Зачем нужно еще одно ощущение, которое делает мне плохо? Неужели так и будет дальше?
– Как?
– Что ни чувство, то беда.
– А тебе разве сейчас плохо, мотылек?
– Нет... кажется, вполне себе хорошо. Но, знаешь, что, ору-Оолу!? Наверное, мне хочется больше с ней общаться, лучше ее узнать!
– Попробуй спросить, интересно ли это ей. Попробуешь? Но будь готов, что иногда второй человек не хочется того, что хочешь ты. – Как в Комнате? – Как в Комнате. – Хорошо, я понял!
Дочка мельника рассмеялась ему в лицо. Увидела реакцию, засмущалась, коряво и не искренне попросила прощения. Ицму до сих не понял, за что конкретно она извинилась, и что смешного нашла в его чувствах не понял тоже. Следующие несколько лет она и взглядом с ним старалась не пересекаться.
***
Мало, кто обращал на это внимание, но тени на закате оживали. Тени нагло, по-хозяйски, исследовали лица, тела, камни.
Мужчина, стоявший на опушке лицом к лунному света, шумно втянул носом влажный лесной воздух.