– Мне кажется, – начал он, – что мы с тобой идем не в ту сторону.
– Не останавливайся, – шикнул Ицму. – Или ты знаешь лес лучше меня?
– Нет, нет, что ты?.. Иду за тобой, Видящий, где лесной дух, а где внук мельника!
II
Маленькой Алиде мир Камнеграда, огромный и темный, представлялся бесконечным лабиринтом, в который ее сквозь всякий страх влекла неведомая, необъяснимая, могучая сила. Дни в Камнеграде были похожи на друг друга, как близнецы-братья, тоже выточенные из камня. Маленькая Алида не знала, что это значит – "видеть свет", быть "под открытым небом".
По большому счету предоставленная сама себе, Алида часто играла возле большой боевой башни, которая стояла в центре их района во Внутреннем городе. Все камнеградские дети росли среди железных зубьев и шершавых поверхностей, смотри не прогляди, готовых в любую секунду поглотить их. Дети бегали по грязным и пыльным улицам, катались на старых деревянных повозках. Её память о том времени хранила яркие, жестокие образы: как металл царапает кожу, как горы грохочут своим могучим дыханием, когда срывается очередной каменный обломок, который затем нужно немедленно убрать.
Камнеград не был добрым и мягким, что Алида, конечно, знала с самого рождения. Однако даже в этом железном мире, полном холода и отчужденности, оставались хорошие моменты, бывали хорошие, а случались и очень хорошие дни.
В один из таких дней она заметила странную вещь. Стоя у стены старого хранилища, куда складывали металлические детали старых машин, найденных на глубине, она впервые услышала тихий звук, который не был похож на обычный стук молота по металлу. Нечто другое. Прислушавшись, она поняла – это шорох. Новый звук. Совершенно новый. Мягкий шорох. Алида была в абсолютном восторге от этого открытия.
Она, естественно, пошла на звук. Нашла дверь в скале. Та была чуть приоткрыта, скрипела от налетающих из глубин порывов ледяного ветра. Алида толкнула её, и, несмотря на скрип, похожий на чей-то крик, дверь поддалась. Тогда Алида попала в маленькую комнату, темную и влажную, где воздух был насыщен запахом железа, инженерных химикатов и сырости. В углу стояли некие древние устройства, обвешанные тонкими разноцветными веревками. Она приблизилась к одному из них, и едва не коснулась его рукой. Нечто внутри настойчиво велело ей остановиться в самый последний миг.
Когда тишина вокруг стала почти невыносимой, ее взгляд упал на маленький камень, лежащий у стены. Простой, неприметный камень, но его гладкая поверхность привлекла её внимание. Алида осторожно подняла его и почувствовала, как холод металла проникает в её пальцы, впитывая её тепло. Она опустила камень в карман, спрятав его там, как если бы это было её маленьким секретом, который, возможно, будет важен для нее в будущем.
Вернувшись домой, Алида не сказала никому о том, что увидела. Дети Камнеграда не говорили о таких вещах. Здесь все было слишком серьёзно, слишком весомо, чтобы делиться чувствами или мыслями, которые можно было бы назвать личными. Но ложась спать, и сжимая при этом камень в руке свою находку, Алида воображала, как увидит другие города, моря, леса и реки. Бойся своих желаний.
II
В семнадцать-восемнадцать лет Ицму надеялся, что тетушка вот-вот над ним сжалится. Он ведь не выбирал быть таким: родиться от своей матери, оказаться на улице с дедом; не выбирал быть бедняком, не выбирал родиться не в одном из Пяти городов, а, как говорил дед, посреди дороги; не выбирал бояться темноты и кричать по ночам. Ничего из этого никогда не было у Ицму под контролем. Не потому, что он дурак, просто не позволили. Те, кто выбирал. Те, кто сверху.
– Ненависть, настоящая ненависть, – сказала однажды тетушка Оолу, и подняла бокал с вином, не дожидаясь ответа ученика. – Прямо кипит, смотри-ка! Наливая вино, ты будто бы играешь на публику. Нехотя, должен, и не себе для себя. Не иначе, тебя принуждают глотки детям перерезать, удерживая семью под страхом расправы. Ну, если бы была семья. В тетушке уже очень прилично говорило вино, а не она сама. – Примерно таким образом ты объясняешь себе, почему делаешь то, что делаешь, и почему это нормально, верно, малыш?
– Немного не понимаю, запутался. Вино, дети, ненависть. Ору-Оолу, ты ведь сказала… про бокал. Как это связано? – Рука дрожит, а вслед за рукой дрожит хрусталь. Что ты не говорил бы о преданности и любви, на самом деле, мотылек, в тебе кипит ненависть. Ты обижен на весь мир вокруг.
– Ничего подобного! Сейчас просто тяжелые времена. Всем тяжело. Нужно потерпеть, и тогда все станет лучше. Ты же мне сама об этом говорила, кима-Оолу.
В юности Ицму не только был уверен сам, но и убеждал других, что в людей нужно просто поверить, и тогда люди пойдут тебе навстречу. Конкретно тот день потому и запомнился так надолго, что вбил в крышку гроба милосердия последний ржавый гвоздь.