Они сидели в малом зале тётушки. То была комната, заставленная подушками, резными столиками, клетками с птицами, которые давно не пели. За окном сгущались сумерки. Из кухни волшебно тянуло жареными лепешками.
– Что ты сказал, щенок?
Ицму растерялся, испугался, вжал голову в плечи.
– Я думал…
– Осел тоже думал, собачий сын! Чтобы я больше никогда в жизни такой фамильярности в свой адрес не слышала, высеку!
– Да, ору-Оолу.
– Тот человек, о котором я тебе говорила, – тетушка вздохнула, пытаясь по-быстрее взять себя в руки. Вдохнула, задержала дыхание. Снова выдохнула. – Он приедет сегодня ночью. Ты помнишь?
– Помню. Мне обязательно это делать, ору-Оола?
– Ты раб, Ицму. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, и так, как скажу. Не зарывайся.
***
Была весна. Ицму исполнилось пятнадцать. Он стоял в коридоре на втором этаже гостевого дома, и никак не мог заставить себя сделать шаг. Стоял босиком, в простом сером халате. От самих стен пахло медом и горячим камнем. Внизу, справа и слева, слышались сбивчивые суетливые голоса. Ицму стоял перед открытой дверью и смотрел, как фиолетовый свет переливается, переливается. Переливается.
На кровати в помещении сидел предыдущий мотылек.
Фиолетовая комната всегда казалась Ицму странной: в ней было слишком тихо, чисто, и почти никогда не пахло едой.
– Ты будешь здесь жить, – грустно усмехнулся прежний хозяин этих странных покоев. – Так совпало.
Его звали Кари. Он был старше лет на шесть, и Ицму всю юность казалось, что Кари знает что-то, чего не знает больше никто во всем мире. Кари сидел на кровати, держа в пальцах пустую нить от украшения. Без грима, без лент – всего лишь человек, уставший от собственной кожи.
– Комната, – продолжал он, – она не для сна. Не для молитвы. Это место, где ты становишься не тем, кто ты есть, а тем, что от тебя ждут.
– Не понимаю, – прошептал Ицму.
Кари усмехнулся. – Ты все поймешь, и довольно быстро.
Фиолетовая комната не имела окон. В ней висели шелковые занавеси, маски на стенах, по левому краю ковра стоял низкий столик из кости.
– Ты красивый, – сказал Кари. – Это поможет. Первое время. Потом научишься. Что говорить, когда они придут, как смотреть, куда класть руки.
– Кто придёт?
– Те, кто хочет забыться. Те, кто хочет наказать. Те, кто считает, что имеет право наказывать. Знаешь, кто не придет?
– Кто?
– Никто, кто желал бы тебе добра.
Ицму молчал. Ему казалось, он не дышит. Кари встал, подошёл, посмотрел на него.
– Мне никто не помог. Тебе никто не поможет.
Он обнял Ицму. Коротко. Без тепла. Надел плащ, взял сумку и вышел. Больше Ицму никогда в жизни его не видел.
***
Корни под кожей. Когда он шел обратно, ночь сгустилась, как смола. Лес был неподвижен. Ветки не хрустели. Ицму какое-то время думал, что идет один. Но увидел их. Между соснами двигались фигуры – медленно, без звука. Ицму присел за стволом, затаив дыхание.
Они шли в ряд, держась за руки, один за другим, переплетенные, как ветви. В свете луны их тела казались полупрозными, как кора, а движения нелогичными, будто они не шли, а откликались на порыв ветра, которого не было. Иногда процессия замирала, но лишь на мгновение,
Он не сразу понял, что в центре колонны несли тело. Не определился, как на это реагировать. Допустимо ли в их культуре скорбеть и выражать соболезнования? Что для них смерть?
Процессия не пела. Не произносила молитв. Был слышен только тихий шелест ткани. Ицму не знал, сколько времени он наблюдал за этим гипнотизирующим действием. Процессия уходила всё дальше, растворяясь между стволами, и даже когда последних не было видно, в ушах у него оставалось… раскачивание.
III
Алида некоторое время искренне надеялась, что произошло фатальное недоразумение, и чертов колдун, который и сам заблудился, теперь ищет ее в этом колючем черно-сером мареве, и не может найти, переживает, места себе не находит. Отказывалась слушать холодный голос разума, утверждающий, что ее не просто бросили, а специально завели незнамо куда, чтобы бросить. Вся эта авантюра с самого начала дурно пахла, но Алида очень хотела верить в людей. Лот говорил, что нужно верить, а иначе, утратив веру и смысл, мы превращаемся в порожние мешки с костями, которым и жить-то по большому счету незачем и не для кого. Откуда подобные убеждения появились в голове эокля – непонятно, человеколюбием ушастые не славились никогда. Но это делало слова слова Лота еще более уникальными, и Алида не могла за них не держаться.