Вошёл первый мальчик. Ему было девять полных оборотов луны. Тёмные волосы, обветренное лицо. Он старался не смотреть на Ухо прямо, но не выдержал и всё же глянул. Но сию же секунду отвел глаза. Ухо не произнес ни слова. Смотрел. Долго. Прошла минута. За ней другая.
– Нет, – голос его был негромким, однако окончательным, не позволяющим возражений. Мальчика вывели.
Следующий вошел чуть смелее. Сразу остановился на середине комнаты, выпрямился. Его губы шевельнулись – то ли он хотел что-то сказать, то ли помолиться. Ухо наклонил голову. Смотрел долго, изучающе.
– Да, – сказал старейшина.
Один за другим. Никто задавал вопросов. Никто не просил говорить. Некоторые мальчики входили сдержанно. Другие дрожали, как дрожат последние осенние листья. Один заплакал, даже не ступив за порог. Ухо, не дожидаясь, пока тот приблизится, произнес свое «нет».
Седьмой мальчик вошёл с порезом на щеке и грязью на коленях. Видно, падал где-то по пути. Он не оправдывался. Стоял молча.
– Да, – сказал Ухо.
Девятого вывели потому, что у него началась истерика. Он упал на пол, бился и звал мать. Его не выбирали, силой унесли.
Когда последний из мальчиков ушел, и избрание было окончено, слуга закрыл дверь. Осталась тишина.
– Запиши, – сказал Ухо, не глядя. – Какие десять идут со мной. Сообщи моку.
– Остальные? – спросил слуга.
– Свободны.
Слуга поклонился, исчез. Ухо остался один.
***
Тронный зал пуст. Лишь огонь в нишах трепетал, отражаясь на золотых вставках и отполированных плитах пола. Воздух был неподвижный и густой, как патока или жженая карамель. Эдас сидел на троне не как правитель, а как тот, кого замуровали в собственную власть. Спина прямая, плечи напряжены, пальцы сжаты до белых костей на подлокотниках, украшенных изображениями сот. Он не двигался долго. Может, час. Может, больше. Всё, что когда-то придавало этому залу смысл, ушло вместе с шагами старца, что шел сквозь чужие жизни неслышно и смертельно, шел в своей проклятой маске.
– Ору-Эдас, – начал он тихо слуга, склоняясь. – Настал час проводить паломника к нижним воротам.
Эдас резко поднял голову.
– Я велел… – голос сорвался было, но Эдас тут же взял себя в руки. – Я велел не пускать его ко мне.
Слуга застыл.
– Но ору…
– Убирайся! – рявкнул Эдас. Теперь голос его разнесся эхом по залу, взметнув пыль из трещин между плитами. – Пусть Ухо идет, куда хочет. Пусть идёт хоть к древу, хоть в пекло, хоть в пасть отцу уродов. Я не стану…
Он оборвался. Не потому что не знал, что сказать – потому что до сей поры не смел сказать это вслух. Слуга отступил и исчез за дверью, будто провалился в пол.
Эдас остался в гулкой тревожной тишине. Она теперь казалась больше, чем зал, чем город, чем горы.
***
Было утро, но солнце пока не поднялось достаточно высоко, чтобы пробраться в нижние ярусы Улья. Каменные стены хранили ночную прохладу, а арки и мосты отбрасывали длинные тени, как крылья насекомых, вытянутые в полёте.
Ухо шёл медленно. Вперёд, вниз, по спиральным проходам, по боковым галереям, мимо закрытых лавок и плотно прикрытых ставнями окон. Его шаги не были тяжёлыми, но от них отступал воздух. Стража, поставленная на каждом уровне, по-прежнему расступилась без слов. Горожане, вышедшие поглазеть, стояли в тени, не решаясь перешагнуть в свет.
За Ухо следовали десять мальчиков. Каждый – в простом сером плаще, с мешком за плечами. Один из них изредка оглядывался назад, туда, где в проемах лестниц мелькали лица. Но и он быстро перестал – как будто Ухо и это заметил.
Внизу, на уровне третьем, где жили пекари и кузнецы, путь сужался, и лестница вела уже к самым воротам. Здесь толпа была гуще. Кто-то перекрестился. Кто-то шептал молитвы. Кое-кто из женщин пытался бросить вслед детям ленточки или орехи – знаки удачи, но всё падало на землю, не касаясь путников.
Ухо не останавливался, Не оборачивался. Его фигура казалась резаной из одного куска – мантия, капюшон, шаг. У врат стояли жрецы. В белом, с шелковыми повязками, с чашами. Один из них попытался заговорить:
– Ору-Ухо, ты уходишь без благословения храма?
Ухо ненадолго замер. Голова его чуть повернулась в сторону, но маска скрывала выражение.
– Я ухожу с благословением мира, – ответил он.
Жрец опустил глаза. Чаша дрогнула в руках.
Ворота были открыты. Через них виднелся мост – длинный, ведущий в сторону предгорий. За ним – обыкновенные леса, утопающие в лёгком тумане.