Когда Ухо вышел за порог, один из мальчиков оступился. Солнце коснулось Улья, когда последняя тень исчезла с мостовой. Один за другим они пересекли границу города. Никто не обернулся. На самом верхнем ярусе, в тронном зале, моку Эдас стоял у окна. Он смотрел вниз, в ту точку, где лестницы сплетались, как венозные линии.
II
Ночь в северной крепости чёрная, как смоль, звонкая. Воздух звенит от холода, тишины. Тишина проходит сквозь стены, не касаясь их, как дым через щели в дубовых ставнях. Ворон шагал тяжело, но при этом шел быстро, так, что его расстегнутый плащ развивался в лунном свете, и вправду напоминая тень хищной птицы. Конюшни стояли чуть в стороне от главного двора, у северо-западной стены. Там всегда пахло сеном, кожей, и редко бывали гости. В конюшнях он чувствовал себя лучше всего. Среди живых, горячих тел, которые не задают лишних вопросов.
В конюшне было тепло. Лошади, встревоженные чем, переступали копытами, храпели, ловили свет своими влажными глазами. Одна из кобыл подняла голову и коротко заржала. Ворон подошел, провел рукой по блестящей шее животного. Ладонь у него дрожала.
– Тише, – сказал он. – Тише, хорошая.
Сам надел на нее сбрую. Движения точные, как у ремесленника, которому доверяют только особые заказы. Он делал то, что нужно, и делал молча. Закончив, он не спеша подошёл к стене слева, открыл тяжелый сундук. Сверкнула голодная до крови сталь. Короткий меч, черная перевязь с металлическими кольцами.
Он медленно снял плащ, начав переодеваться прямо в конюшне. Тело его, широкое, мощное, как у дикого быка, сплошной сеткой покрывали шрамы, большие и маленькие. Когда всё было готово, он постоял, прислонившись к дверному косяку. Смотрел в темноту двора. Ветер рвал клоки тумана, вырывая из них очертания.
За спиной, под чужим весом, жалобно взвыла древесина. Кто-то пришел. Кто-то слишком знакомый.
***
Ворон не спешил оборачиваться, знал, с кем придется столкнуться взглядом. Стоял и ждал. Запах леса шел наперерез ветру – терпкий, звериный, дух мокрого мха и испарины. Хриплый рык затянул тихую песню. Ворон не знал значения каждого из слов, да и вряд ли взялся бы сказать, где кончалось одно слово, и начиналось другое, но помнил, хорошо помнил, о чем идет речь. Уц’калаан. Песня стаи. Двернее предании о сотворении мира.
– Не спрашивай урсида, во что он верит, – громко перебил Ворон. – Посмотри, как он умирает, и ты узнаешь всё.
– В старых песнях сокрыта истина, кукун, – прорычали сзади. – Помнишь, я показывал алтарь Рева?
– Мир родился в реве, – проговорил Ворон. – В начале был Звук - гром, который расколол чрево древнего сна. Я все помню, старый друг.
– Друг? – удивился голос. – Неужели ты сейчас смеешь называть себя другом умуату?
Ворон незаметно положил руку на эфес меча.
– Мои люди идут вам на помощь, – сказал он.
– Мне не нужна твоя помощь, кукун, – голос из-за спины в мгновение разгневался. – Помнишь, зачем лес создал Первозверя? Чтобы чувствовать себя, осознавать. Умуату есть обнаженные нервы Эо. Изначальный Зверь пил туман, точно молоко, и заедал предрассветным мраком. Ему было одиноко, и поэтому он ударил лапой по земле и из когтей его явилось стая. Мы не даем друг друга в обиду. Мы сдерживаем обещания. Ты был моей стаей, кукун, я любил тебя!
– Имя мне Ворон, – сказал хозяин замка, – потому что имя мое в делах. Я хорошо помню твои уроки, дружище.
– Но пришли Шепчущие. Не с корнем. Не с ветром. С гладкой кожей, с круглыми глазами. Без запаха. Без сАлида. Из-за гор. Из мест, где не поют деревья. Сначала пришли, как тени. Хрупкие. Лёгкие. Сухие, как зола. Потом, как когти. Они построили Зубья. Храмы. Стены. Они назвали Лес врагом. Они рубили. Жгли. Строили вбитое в землю. Лес рвал их. Давил. Топил корнями. Был бой - долгий, как дыхание матери умуату. Мы помним. Помним, как земля кричала. Умолкли.
– Это моя вина, – сказал голос. – Только моя… – тяжело, горестно вздохнул. – Если звезды не ведут, мы будем тропой, – почти прошептал. – Шепчущие, – снова стал мгновенно закипать, – мерзкие шрамы на теле лесе. Нет им веры. Вот, где я ошибся. Какой щенок, скажи? Решил спорить с богами.
– Отсюда выйдет только один из нас, – проговорил Ворон, крепко хватаясь за меч.
– Или не выйдет никто, – подхватил голос из темноты. – Если хочешь нападать – нападай, – сказал Ворон. – Я сыт твоими сказками!
Лошадь отступила в дальний угол, храпя и дрожа. Ворон обернулся и увидел огромный силуэт у противоположного входа в конюшню, слишком знакомый силуэт на фоне лунного света.
Ворон, не сказав больше ни слова, выхватил меч. Урсид бросился на него, как большая хищная кошка. Столкновение было яростным, коротким. Меч звякнул о кость. Ворон ударил. Ещё. Но Коаксоктоль был быстрее. И злее.