– Входи, – повторил гость. – Сядь рядом. Молча. Я скажу, когда тебе можно будет открыть рот.
***
Там, где нынче днем и ночью, в жару и снег, в грозы и в сезон жатвы клубится густой, похожий на туман, пар от бань, да черно-серый дым из труб, раньше были конюшни. Огромные, поговаривают, скакунов не счесть. Потому лошадей, вот в чем дело, и нет здесь никакой тайны, безумно любил один из первых правителей Прилесья. Однако к утру, о котором мы ведем речь, негласной хозяйкой людских земель у Шаварона считалась тетушка Оолу. Ей в наследство перешли когда-то и те конюшни.
К советам тетушки прислушивался каждый городской голова в течение последних тридцати с лишним лет. Ходили слухи, что провинившихся работников тетушка сначала жестоко избивает, а затем замуровывает в стенах при смерти, и если прислушаться, находясь в одной из комнат, то можно, мол, услышать их тихие стоны.
– Твой бог что, запрещает человеку стремиться хранить и оберегать свое собственное здоровье?
Тетушка Оолу, невысокая толстая женщина неопределенного возраста, ей могло быть и тридцать, и пятьдесят, – жесткие черные волосы, как у мужчины, но обыкновенно покрытые, – с большими руками и крупными, мясистыми чертами лица, шла, заложив ладони за спину, и то ли нарочно, то ли нет, отставала от треугольного на несколько шагов.
– Мои бани заставляют людей свернуть с центрального торгового, – сказала тетушка. – Это тебе все ни о чем не говорит?
Блондин, прибывший во главе каравана, криво усмехнулся.
– Слухи доходили, – хмыкнул он.
– Твои предположения оскорбляют меня и моих людей, – взвилась тетушка, отвечая на еще не заданный вопрос. – По первому этажу все ясно? Какие-то еще вопросы будут? Можем мы идти дальше? Тебе же, ану-Реик, если я правильно поняла, каждый угол надо подать разнюхать?
– Обойдемся без театра, – отрезал гвардеец. – Ведите на второй.
***
Ицму разменял десятый год жизни в трясущейся телеге, наполненной колючим сеном. Он сидел, обнимая колени, чтобы хоть немного согреться, и с необъяснимой тоской глядел туда, откуда случайные торговцы их со стариком увозили все дальше и дальше. Серо-белые крепостные стены Северного города были выше любых сказочных великанов, но с каждой минутой уменьшились, утрачивая свою колдовскую силу над их со стариком душами. Старик, и это Ицму помнил слово в слово, сказал, что на сей-то раз в их жизнях все по-настоящему изменится. В общем, он и не соврал. Не уточнил просто, что конкретно, и для кого, но ведь изменилось. Еще как.
– Твоя мать носит золотые платья, – говорил старик.
Ицму внимательно слушал. Голос старика вспоминался тихим, хриплым.
– Точь-в-точь по такой же золотой рубашке есть у каждого из четырёх твоих братьев. Все они едят вдоволь, спят всласть. И нам помогут!
Есть вероятность, что старик не врал. По крайней мере, он был убежден, что не врет. Подобная мысль, периодически возвращающаяся, заставляли Ицму то нервно улыбаться, то до белых костей сжимать кулаки. Больше-то и не спросишь. В последний раз Ицму видел старика одиннадцать лет назад. В тот день, когда они на закате прибыли в Гатаи.
***
Из окна в комнате тетушки Оолу Шаварон простирался от горизонта до горизонта. На многие тысячи лиг на север, запад и восток не видно было ничего, кроме леса. Бесконечные ветви, листья, стволы, буреломы. Тени в темноте. Лес дышал, шевелился, шептал. Лес жил. Понимание этого очевидного факта пугало Ицму до ужаса. Фантазия его, случалось, без спросу и разрешения ныряла дальше, глубже во времени, и он оказывался в начале мира, когда на Земле Дэку ничего не жило, кроме леса. Людей, говорят лесные, не водилось тоже.
– Как ты думаешь, мотылек… – произнесла доселе молчавшая тетушка Оолу, не отрывая взгляда от раскинувшегося под небом океана всех оттенков зеленого, синего и чёрного. – Что там, за горами? Что там на самом деле?
– Море чудовищ, – хохотнул Ицму.
Тетушка тоже усмехнулась, но невесело, задумалась, помрачнела сильнее.
– Священникам, посмотри-ка, страшно легко живётся, – сказала она. – Выдумали чушь, прости Благородный, и тем лучше, чем забористее, поверили в нее, и дело в шляпе. А тех, кто не с нами, тех в костер. Нам-то что теперь делать?
– Стоит ли переживать о том, на что никак не можешь повлиять, ору-Оолу? – спросил Ицму.
– Хочу, чтобы ты сделал, мотылек, – тетушка повернулась к Ицму, внимательно посмотрела ему в глаза. – Сделай нужное. Что попросишь взамен? Может… Может, хочешь свободы?
– Свободы мне тут столько, сколько требуется, ору-Оолу. Пожалуй, не назову места, где ее для меня могло бы быть больше.
– Но и до нас они, видишь, добрались. Все течет, все меняется.