Он всю жизнь был самым обычным человеком. Никаких драм не переживал, из-за чего иногда жуть неловко делалось, мама и папа гордились Тунахвой, любили его. Мало того, всегда ждали дома. Ну, на случай, если ничего в большом мире у него не получится. А получилось? Тунахва не мог бы с чистой совестью сказать, что за все время оно, что не был дома, а прошло, страшно вообразить, двадцать шесть циклов, приобрёл нечто большее, чем столько же килограмм на боках.
Какими проклятыми-окольными тропами судьба привела его в Гатаи, крохотный городок в самом центре ничего, Тунахва не помнил. Помотался по Северу вдоволь: сумел найти, успел потерять. Думал, что разучился надеяться. Передумал, обжился, купил красивую глиняную посуду. Росписью в цветочек.
Какие там цыплячьи ноги гигантских безумных городов, когда есть жена, сын, дом, камин, трубка, несколько коров, птица, козы, ареймарские черви. Все у Тунахвы в жизни было хорошо, и он изо всех сил не хотел, чтобы что-то менялось. Занятый подобными рассуждениями, Тунахва в последние месяцы не отличался внимательностью, но в это раз случилось что-то как минимум необычное. Одно дело, когда ты забыл пригнуться и ударился лбом о слишком маленький для твоего роста дверной косяк, другое – момент, когда ты понимаешь, что звук, окружавший тебя то ли последние пять минут, то ли с самого утра – это не шум воды, не ветер, не гул крови в ушах. Это переплетающиеся, пьяно воющие от ярости плети голосов.
– Повторяю! Жители Гатаи! – рявкнул стоявший у края платформы Реик. – Жители Гатаи! Тишина! Тишина!
Светлый погожий день. Казалось, что наступило лето, и сезон дождей остался позади, а вместе с ним и весь тот грустный театр со священниками там же. Тунахва оглядел ратушную площадь, прикидывая, сколько же здесь собралось людей и вспоминая, случалось ли когда-нибудь раньше что-то похожее. Тунахве сказали, что на площади пройдет специальное заседание городского совета по инициативе Реика, и в обычных обстоятельствах мы имели бы три-четыре человека, которые несколько часов обсуждали бы какой-то вопрос и ни к чему не пришли. О том, что происходило в этот день, Тунахва даже и догадаться не попробовал. – Кима-Тунахва, – дружелюбно сказал Реик, – позвольте вас пригласить поближе к горожанам. К вам у меня только один вопрос, если можно?
– Да, конечно, – Тунахва закряхтел, сделал несколько шагов вперед, сощурился от чересчур яркого солнечного света, закрыл солнце ладонью, чтобы не видеть. – Спрашивайте, пожалуйста.
– Добрые люди не верят мне, хотя, собственно, имеют полнейшее право, и нужно свое слово, иначе с мертвой точки мы не сдвинемся. Скажи, кима-Тунахва, дал ли ты разрешение городского совета на то, чтобы гвардейцы исходя из собственного разумения приняли превентивные меры по недопущению повторения трагедий?
Тунахва замешкался. Паршивое предчувствие растекалось в животе расплавленным свинцом.
– Можешь ответить, добрый Тунахва? – спросил Реик.
– Могу, – в горле Тунахвы пересохло. – Да, такое разрешение от имени городского совета я дал.
– Прекрасно! – воскликнул Реик. – А всему другому воля Благородного! Ведите!
– Что? – растерялся Тунахва. – Кого, кто? Что?
– Людей действительно учит только чей-то живой пример, – сказал Реик.
В его поведении, осанке, в глазах, во всем нем в тот день было что-то странное, отталкивающее.
– Поднимите левые руки те, кто со мной не согласен и готов аргументированно объяснить свою позицию!
Четверо гвардейцев с алебардами вели к платформе троих людей со связанными руками и мешками на головах.
– Как мы знаем, преступник по имени Видящий Тропы, может уходить глубоко в лес также, как… кто? Правильно! Ловцы. Эти трое больше всего подходят под описание Видящего. Мы отпустим их души в свет Благородного. Отмечу, с разрешения городского главы. Если Видящий среди них, то проблема решена, а если нет, то их смерть будет ему уроком!