Лот стоял, дыша ровно, сжимал платок в руке. Ответ был дан.
Не первый такой ответ.
III
Далеко впереди, над Красной долиной поднималось огромное солнце – медленно, величественно (хотел бы, да иного слова кроме такого простого, но вместительного, Ораак подобрать просто-напросто не мог). Мир вдали от дома казался чудовищно большим, чарующе непостижимым. Мальчик спокойно думал о той ночи в лесу, о других детях. Старейшина велел не запрещать себе ни одно из чувств и переживаний. Да, из Камнеграда их вышло тридцать человек, тридцать два, если считать мальчишку, который пришел со старцем и самого Ухо, и да, теперь в сопровождении наместника брат Солнце остался только один он, Ораак. Той ночи было странно. И страшно. Но все кончилось, и каждый новый шаг приближает Ораака к исполнению своего предназначения, к сути вещей, к цветами, для которых он был рожден. Много белого и золота. Пространство дышит золотом. Да, другим детям пришлось пожертвовать этой жизнь, но что есть жизнь плоти перед вечностью духа? Они ушли, и значит, это было нужно самому Благородному. У всего на свете есть высшая цель. Вот, что говорит Ухо.
Ораак делился со старейшиной тем, что чувствует: от самого примитивного желания поесть, попить воды или отдохнуть, до ужаса перед завтрашним днем и чужой боли внутри.
– Это пройдет, дитя, – Ухо все внимательно слушал и отвечал на вопросы. Орааку страшно нравилось такое к себе внимание. – Нужно немного потерпеть, свое тело и твой разум привыкают быть шире, глубже.
До Красной доли всего девять или десять дней пути, а, глядишь, до западной провинции рукой подать. Ораак ощущал себя новым собой, гордился этим, гордился, что его выбрали, что он справился, – один из многих! – но в то же время иногда ночью он видел во сне бледные лица мальчишек. Мертвых. Их телами, разбросанными, как ненужные игрушки, была завалена вся поляна. Чтобы прогнать этот образ, Ораак задавал вопросы.
– Скажи, величайший, а временщики могут летать? И правда ли, что им вообще никогда не нужно спать и чужд голод?
– Нет, – отвечал Ухо. – Все это выдумки, дитя. У страха глаза велики.
– Правда, что хроник может оказаться там, где захочет, едва подумав о том месте, где бы оно далеко не было? Раз – и все! Так бывает, величайший?
– Ближе к правде, – протянул Ухо, прищурившись.
– Как это, ближе или дальше? – спросил Ораак.
– Каждое слово не существует само по себе, – сказал старейшина. – Нет предмета ли, или живой души, который существовал бы вне системы вещей. Ты понимаешь, что я говорю, дитя?
– Стараюсь, – честно признался Ораак, – но это у меня получается не всегда.
– Нет на свете одной чьей-то справедливости, выгоды для всех, доброты всех ко всем, одной и прямой, как стрела, памяти для народов. Память – бурная река, которая иногда выходит из берегов, а порою меняет русло. Справедливость – это то, что нужно моему народу. Что нужно твоему я при этом не думаю. Я могу быть добр к тебе, но при этом вызывать ужас в сердцах десятков людей, которых мы встретились и еще встретим, пока будем идти. Также относительна и правда. Чтобы расслышать слова, увидеть правду с нудной тебе точки зрения, нужно посмотреть на все детали, увидеть полную картину. Ты говоришь, что хроники могут прыгать за лиги и лиги, Змей разбери как и зачем, будто речь мы с тобой ведем о каких-то ярморочных фокусниках. На самом деле это древнее и спорное, скажем так, умение, для которого нужно пойти на определенные жертвы.
– Какие жертвы?
– Упряжка крови, так это называется, – сказал старейшина. – И мы давно, очень давно этим не пользуемся, но в древние времена нам нужно было во чтоб это ни стало сохранять хроников. Так вот и вышло, что мы научились связывать свою кровь с кровью другого человека, хотя для этого и нужно было сделать кое-что плохое, и в критический момент медальон помогал нам поменяться с этим человеком местами, а он обычно находился в безопасности в тылу.
– Вот как, – охнул завороженный Ораак. – А тогда правда, что тебе целых сто лет?
– Неправда, – ответил старейшина.
Ухо смотрел на мальчика и тепло, почти по-отечески, улыбался. Орааку нравилась улыбка старика. И лицо, когда он был без этой жуткой маски.
Глава 8. Наксль
I
Ни разу за многие тысячи лет лучи солнца не пробивались сквозь здешние кроны и не касались мягкой и влажной, податливой земли. Образ завораживал и пугала. Ицму частенько не понимал принципы работы собственной головы, но разбираться не хотел, чтобы с концами не увязнуть. Например, бродя по лесу, мотылек частенько всерьез задумывался о том, каково это, никогда в жизни (жизни длинною в вечность!) не увидеть солнца, не почувствовать его тепло. На этой мысли Эо с ним и заговорил. Случилось оно на пятый или шестой поход, Ицму к тому времени прекрасно ориентировался в подлеске, и успел попробовать пройтись в чащу без медальона. Был уверен, что очень хорошо чувствует настроения леса. Вслед за мотыльком в тот день, дрожа, вся сжавшись и озираясь испуганно, шла совсем юная девушка, ей-Дэку, девочка еще, кожа да кости, копна каштановых волос, глазища огромные. Она до одури боялась, но шла. Ицму, начиная это путешествие, несколько раз переспросил, уверена ли девушка в своем решении, понимает ли какому риску подвергнется. Та заявила, что все прекрасно осознает. Сказала, что не будет бояться. Точнее, сказала она иначе: решительности в ней будет немножко больше, чем заячьего страха. Однако по ее виду, когда девушка шагнула, наконец, в пролесок, бесстрашие наблюдалось не особенно. Она раньше никогда, ни разу не была в лесу. – Ты знаешь, куда идти, дядя? – хриплым от ужаса голосом спросила она. – Не останавливайся, – рявкнул Ицму не своим, а придуманным для Видящего голосом. Такая трансформация, которая мгновенно сделала его более мужественным и загадочным, сильно Ицму нравилась, грела ему душу. – Я, и только я скажу. где, когда и как мы с тобой можем остановиться. Поняла меня? Идем! Быстрее! Тогда-то Ицму в голову и пришла одна из чужих странных мыслей. Люди боятся того, чего не понимают, но на деле не хотят ничего понимать. Понять и перестать бояться, значило сделать принципиальный шаг вперед, вырасти над собой. Шаг этот в свою очередь, предполагает ресурсозатратно работу на новом уровне, где новые вызовы и вопросы, новая жизнь, другой воздух. Люди не хотят переставать бояться потому, что не желают утруждать себя. Может быть, подумал Имцу, неслышно ныряя в тени деревьев, Эо мыслит также, и потому считает солнце врагом? То, что проникло в его сознание как ответ не было словами, смыслами или значением, не было голосом, но Ицму совершенно ясно понял лес, впервые. Лес сказал, что не пускает солнце не потому, что его боится. Солнце не враг, оно – такая же сила, как лес, также возникшая в начале времен. Лесу не нужно солнце, и солнце об этом знает. Точнее, лес получает от солнца все, что должен, и наоборот. Но Шепчущие, присваивает себе солнце – противоестественная болезнь тверди, зараза, распространяется по воздуху, чудовища, истязающие животных. Лес не боится их. Лес хочет, чтобы их никогда не было. Оглянулся Ицму, привычно погружаясь в лес, всего несколько раз – был еще тот этап, когда нужно было убедиться, идет ли дура следом; чуть дальше, всего полтора-два часа, и она уже никогда не найдет дороги назад, тогда можно будет расслабиться. – Видящий, стой! Темнота и ее сестрица, влажная прохлада, нежно обнимающая уставшие плечи, насторожились, замерли. Ни та, ни другая не любили громких чужих голосов. – Стой, говорю тебе! – орала девушка, и пыталась идти быстрее, но боялась тропы. – Мне тебя не догнать! Как я, по-твоему, должна тут пройти? Ты знаешь, в какую нам сторону? – Велел же тебе не тревожить лес своим визгом, – отрезал Ицму, когда девушка приблизилась, чтобы его услышать. – Еще раз ослушаешься, и будешь разбираться с лесом сама. Услышала? – Да, Видящий, – смутилась девушка. – Ты меня прости, страшно до жути. – Идем, – тихо скомандовал Ицму, развернулся резко. – Тише, говорю, и не отставай!