***
Они даже к подлеску не подошли, а тревожное предчувствие расковыряло грудную клетку Алиды изнутрикак ржавым гвоздем рану. Раньше она всегда себя слушала, интуиция не подводила ее в самых жутких обстоятельствах и условиях, но ничто из встреченного ей в жизни ранее не было молчаливыми рядами огромных живых деревьев Шаварона. Все, что она видела даже на опушке, не сделав пока роковой шаг, было иное, непонятное, не предназначенное для нее и ее ума. – Понимаешь опасность затеи? – спросил Видящий тропы. – Согласна разделить риски и принять на себя ответственность? – Понимаю, – огрызнулась Алида. – Десять раз повторил, в самом-то деле. Не беспокойся обо мне, кем бы ты там под капюшоном ни был. Поверь, доводилось мне видеть вещи и пострашнее. Помоги найти его, и все – твоя работа окончена. Вторая часть оплаты по возвращению в город. Все еще по рукам? От Видящего исходил такой знакомый неприятный запах, что Алида подчас и сосредоточиться не могла, силясь вспомнить, откуда ей этот запах известен. Проводник держался образа полупрозрачного загадочного иного, и всячески отрицал связь с обычным бренным миром; к слову, театр удался бы куда лучше, кабы не его проблемы с мочевым пузырем. – Давно ты промышляешь? – спросила Алида, когда немая стража первых рядов деревьев-исполинов загородила собой все измеримое пространство. – Вопросы задаю я, – отрезал Видящий. – Если мне нужно будет что-то выяснить, я спрошу, и ты ответишь. Мы не друзья и не любовники. – Каким боком тут любовники? – Ты отвлекаешь меня от тонкой настройки тропы. Молчи!
***
Тьма не была черной. Какой угодно, но не черной. Зелёной, глухой, плотной, с примесью прелых листьев, гнилых корней. Алида старалась не отчаиваться, делала зарубки на стволах, чтобы, если что, понять, не нарезает ли круги, и ни разу не нашла своих отметок.
– Невероятно глупо будет здесь умереть, – говорила Алида сама с собой. – Лес как минимум не бесконечен и в одной из сторон выходит на город. Но какой?
Алида шла между деревьями, давно перестав считать шаги. Сначала она ориентировалась по влажности стволов, затем по мху, потом по памяти. В итоге же просто шла, чтобы не стоять. Каждый шаг внутри Шаваронского леса, который никогда не был, конечно, обычным скоплением деревьев, – он как внутренние органы мира, или дыхание, – отзывался шорохом, эхом. глухим стоном. Лес вокруг нее десятикратно расширялся при каждом ее вздохе, или всякий раз, когда ей приходилось закрыть и открыть глаза.
Проклятый Видящий исчез слишком давно. Может, Алида его попросту выдумала, чтобы убедить себя переступить границу леса?
Алида чувствовала, как потеют ладони, хотя воздух был холодным, и что хочется лечь и спрятаться от чужого взгляда, пусть никого поблизости и не было. Мимо неё проходили деревья – перекрученные, с заросшими ртами, с корнями, похожими на руки, на лапы, на кишки. Одно из них, казалось, дышало. Другое тихо капало соком, пахнущим медом и кровью. Под третьим кто-то когда-то сидел: осталась миска, в которой давно сгнила еда.
***
Лот ясно чувствовал: что-то изменилось. Изменилось в самом ритме мира, в той плоскости, которую нельзя было увидеть глазами и не ухватить руками. Воздух вокруг стал другим. Плотным, наполненным странным ожиданием. Неизбывно пронизывающие бесконечное бытие нити, похожие на струны, пели совершенно другую песню. Новую песню. Лоту нужно набраться смелости, говорили струны голосом мира вокруг и его собственным голосом под грудной клеткой, нужно подождать, прислушаться, и он получит все, что ему нужно, поймет все, жизнь его сложится в ответ, перестав терзать острыми краями воспоминаний. Лот искал, и не находил. Не мог перестать искать, чувствовал, что Эо помогает, буквально указывает на очевидное, чего Лот по какой-то неведомой причине в упор не может разглядеть. Он стоял, вслушиваясь в то, что невозможно было ни разложить на аккорды, ни описать словами. Его собственное тело отозвалось — каждой клеткой и каждым нервом он понимал, что происходит нечто важное, окончательное, необратимое. – Как она выглядела? – Да обычная баба, только вроде акцент, как гальки наелась. Высокая, говорю же, рыжая, тощая, бледная. – Где ты ее видел в последний раз?
III
Ораак старался не ежится от холода, чтобы не показаться в глазах старейшины слабым, недостойным. Холод на деле пробирал его до костей, но мальчик замер, стараясь не дрожать. Сидел и смотрел на тех других, что вышли вместе с ними из города, их снова было десять. Растерянные и напуганные. Никто не проронил ни звука. Даже огонь в костре посреди поляны горел осторожно, тихо. Ухо молчал тоже. Лениво шерудил длинной веткой в огне, глядел в костер, не отрываясь, не снимая маску. Ораак не нервничал, удивлял этот факт его потому, что по всему он должен был быть на нервах, но ситуация его нисколько не заботила. Он понимал, что дальше они со старейшиной идут на на юг, как было бы при обычно Паломничество, а сворачивают с Центрального торгового на Гатаи. Как Ораак не спрашивал, Ухо объяснять, зачем им понадобилось Прилесье отказывался. Сказал только, что мальчик все узнает ровно тогда, когда будет нужно, и велел не переживать. Но Ораак не мог не переживать. – Скажи, величайший, гордыня – есть мысль Змея, шутка Отца уродов? – Именно, дитя. – Выходит, мы не имеем права ничем гордиться? А если я горужсь встречей с тобой? Ухо усмехнулся. – Учение брата Солнце, мой друг, нельзя рассматривать в качестве пущенной стрелы. Свет окрружает нас и наполняет смыслами, но же отдаляет людей друг от друга, он же есть отец тьмы, поскольку уходя, он оставляет от себя лишь память. – Не понимаю. – Придет время, и ты все поймешь.