Коаксоктоль горько усмехнулся. В лесу мало, кто верил, что снова настанут такие времена.
– Ты хочешь, чтобы я защитил Шаварон?
– Нет, я прошу дождаться меня и моих братьев. Может быть, не будет никакой атаки, и мы все успеем сами, но… – Но это люди, – проговорил Коаксоктоль. – От них никогда непонятно, чего ждать.
– Мы справимся сами, – сказал эколь. – Не стоить тревожить сердце. Ты поможешь мне, брат?
II
Реик чудовищное количество лет не вспоминал про Гатаи. Спроси кто всего за день, например, до того, как Ухо решил изменить маршрут Паломничества, и Реик даже бы названия этой дыры не вспомнил. То, что не имеет значения – постепенно исчезает, без боли, по буквам, по кусочкам смыслов, пока однажды не выветрится совсем. – Ты должен будешь кое-что сделать для меня, мой мальчик, – Реик не уставал поражаться тому, как Ухо вмещает в себе облик умудренного сединами мистического старца и безжалостного убийцы. – Сможешь? – Конечно, величайший. – У самой границы Шаварона есть маленький городок, называет Гатаи. Ты никогда там не бывал? Ухо мог говорить каким угодно тоном, весело, грустно, спокойно, и все равно уме показать то, что скрыто а словами. Волю. Он никогда не спрашивал. Он говорил, что и зачем ты будешь делать. – Нет, величайший, – соврал Реиак. – Впервые слышу. – В этот раз, мой друг, путешествие ждем не только меня, – Ухо мягко улыбнулся. – Там мы с тобой и встретимся. Надеюсь, заслуживают по-настоящему радушного приема. Как ты считаешь? – Воля твоя, величайший. Расскажи, что мне нужно сделать?
***
Обычно Реик спал чутко, любой шорох – меч наизготовку, но в ту ночь на него свалилась вся усталость, что полагалась ему за минувшие год-полтора. Командора солнечной гвардии придавило чудовищным грузом, вышибло из себя. Что конкретно снилось он не помнил, не смог бы сформулировать ни одного звука, цвета, запаха, но сны были: огромные, яркие, шумные. Там, в этих снах, он, может быть, проживал какие-то другие жизни. В этих других жизнях, можно надеяться, не было смертей, не было медальонов.
– Командор Реик! – донеслось откуда-то издалека. – Командор Реик!
Открыть глаза получилось не сразу, их заливала ноющая свинцовая боль.
– Командор Реик!
Изо всех сил колотили в дверь. Реки на силу открыл левый глаз и радужку тут же обжег слишком яркий для раннего утра свет из окна. – Командор Реик! – не вынимались из-за двери. – Старейшина едет!
Реик проснулся за секунду, вскочил, секунда и вот он уже серьезен, любопытен, скоординирован.
– Я иду! – рявкнул, заставляя дверь замолчать.
Оделся Реик быстро. Дыхание ровное, взгляд чистый, руки под контролем. Единственное, что осталось от сна (или снов), так это необъяснимое жужжащее чувство тревоги, потери, поселившееся прямо под грудной клеткой. Выходя навстречу Паломничеству, Реик списал это ощущение на то, что к концу, выходит, подошла вся миссия. Должно же ведь быть нечто вроде светлой грусти. Но чувство, которое он испытывал, ни на светлую, ни на грусть похоже не было.
***
Нагретое, как сковорода, небо издевательски застыло над ними всеми прозрачным стеклянным куполом. Солнечные лучи, преломляясь через него, превращались ни дать, ни взять – в смертельное оружие. Сделав всего несколько шагов за пределами помещения, Реик тут же взмок. На площади собралась куцая толпа; не всем, конечно, но иным было жуть, как интересно, даже несмотря на то, что на улице проклятая плавильня.
– Командор! – гавкнул один из солдат. Видимо, новенький, таких ретивых тут после второго караула не останется. – Старейшина в часе пути от города, – отрапортовал солдат. – Мы предлагали лошадь, он отказался. C ним идут маленькие дети. Так и должно быть? – Должно быть только так, как скажет старейшина, – без улыбки проговорил Реик. – А если он ничего не говорит?
III
Ничто на свете не могло удивить старейшину Ухо, не способно было расстроить, обидеть, обмануть, застать врасплох. Сотни одинаковых дней проживал он один за другим, как червь пожирает землю, чтобы двигаться вперед. Величайший, по его собственному убеждению, сделал много добра в жизни, тысячам людей помог выбраться из пучины отчаянья, дав им благочестивый и прекрасный свет брата Солнца. Ухо видел, как появляется новая жизнь, и как свет разума медленно угасает в чьих-то глазах. Видел боль и кровь, ненависть и голод. Видел счастье, радость и спасительную веру. При этом почти все, что он видел на протяжении последнего века, было и новым, и не новым одновременно.
Он существовал в своих законах, в своем контексте с теми же самыми людьми, камнями и ритуалами. Но прямо сейчас, мягко ступая гудящими от усталости столами по земле Севера, Ухо видел и чувствовал неподдешьнуюльную, пьянящую новизну.