Старейшину встречали у здания городского совета. Ухо сделал это умозаключение потому, что стены ни одна стена больше нигде вокруг не была окрашена в яркие, весенние цвета. Смотрелось и мило, с душой, как рисунок от младшего, и нелепо одновременно. Подойдя, он дал Реику прикоснуться губами к небольшому кольцу себя на пальце. Целуя руку величайшего, командор гвардии встал на одно колено и склонил голову.
– Дети мои! – громко сказал Ухо, приветствуя собравшихся. – Долгая дорогая за спиной, за моей и этих ребят, которые будут строить наше с вами будущее. Мы очень устали, хотим есть и спать. Поэтому, если вы не против, общее городское собрание я проведу завтра. Вы все сами все узнаете! Больше никаких секретов и недоговорок.
***
Прилесье окутала темная ночь. Едва истёк час Иволги, в течение которого, а это сразу после полуночи, мир мертвых не отделен от мира живых, как в Гатаи воцарилась пугающая, непривычная для этих мест тишина. Ни одного животное, дикое ли, или домашнее, её смело издать и звука.
Высокий, седовласый и седобородый старец в красно-белом одеянии медленно шел от города в сторону леса, и казалось, что даже само время не рискует мешать ему, отвлекать. Старейшина Ухо, на пальцах рук которого тихо сияли серебряные нити, а на на маке теперь были вырезаны какие-то знаки, шел быстро, но без суеты. – Ну привет, старый друг! – сказал он громко, когда оказался на расстоянии метрах в семи от первых рядов деревьев.
Казалось, кто-то должен был вынырнуть из темноты, откликаясь на зов, но пространство не менялось. Минута, другая. Ухо приближался. Обращался он к лесу.
Глава 10. Сердце леса
I
Полуденное солнце напекло ему голову и спину. Туханва вспотел. Вокруг воняло живодерней, иначе не скажешь, и, конечно, человеческими отходами. Тунахва ни сидеть, ни стоять больше не мог. Устал, страшно измаялся. Все происходящее начинало казаться дурным сном, мутным, злым, из которого хочется, искренне, в кой-то веки по-настоящему, но никак не получается проснуться.
Горожан собрали на ратушной площади, велели ждать. Мол, люди, наберитесь терпения, Ухо с минуты на минуту озарит вас, обычных, заурядных смертных, своим невероятным светом, и да вознаградятся муки для того, кто терпел и все такое прочее. Потные, злые, голодные, раздраженные, жители Гатаи не могли даже просто уйти с площади по каким-нибудь своим делам, потому как её по периметру охраняли на зависть невозмутимые, молчаливые гвардейцы.
Сердце городского головы, который больше ничего в этом городе, конечно, не решал, билось часто-часто, готовое то ли вырваться из груди, то ли взять, да остановиться. В толпе начали шептаться, что все это форменное издевательство. Кто-то сказал, но слишком тихо для того, чтобы разжечь огонь недовольства, что Гатаи вообще не имеет отношения к владения треугольных. Мы – северяне, тудыт вашу в качель. Это почти детское бахвальство в контексте ситуации выглядело еще более жалко.
– Добрые жители Гатаи! – раздалось наконец с помоста.
Тунахва не понял, как и откуда там появился Ухо.
Высокий, худой старик с длинной седой бородой, морщинистым лицом и глазами, которые не смотрели на тебя, а будто резали, как лезвиями. Красно-белое церемониальное одеяние, на руках сверкающие в солнечных лучах серебряные нити, на шее – медальон. Тунахва всю свою жизнь надеялся, что никогда не увидит ничего похожего. Пусть происходит все, что угодно, но только с кем-нибудь другим. Ухо осмотрел собравшихся, медленно двинув головой из стороны в сторону, и Тунахве показалось, что именно на нем старейшина и задержал взгляд.
– Простите за то, что заставил вас ждать, друзья мои, надеюсь, то, что хочу сказать, хоть немного восполнит ваши потери и вознаградит ожидания!
Тунахва загривком почуял, как настроение в толпе мгновенно переменилось. Люди опять запешпали, а кто-то, не выдержав невидимого напора, сделал шаг назад.
– Вы, мои друзья, именно вы, так уж сложилось, будете первыми, кто узнает о моем решении!
***
От жары тяжело дышать. Старик был словно пустой костюм из кожи и плоти, какой надели бы на страшный карнавал. Настолько близко старейшин Солнечного Ракана раньше, конечно, никогда раньше не видела, и не могла утверждать, что они такие все, но то, что говорило с людьми с помоста нельзя было назвать человеком. У Раканы внутренности заледенели, пока она, не отрываясь, как завороженная, смотрела на величайшего.
– Знакомьтесь, это мой друг и ученик, добрый Ораак, – сказал тем временем старик.
Перед ним, опустив голову и весь сжавшись, стоял ребенок. Мальчишка лет десяти-двенадцати. Худенький совсем, бритый наголо.