– Это не просто мальчик, – продолжал Ухо. – Вы первыми видели нового высокого старейшину. Придет время, и именно это парень займет мое место в тронном зале Солнечного города! Мальчик нехотя поднял голову, оглядел собравшихся. В его взгляде было что-то очень знакомое. Ракана не понимала, как реагировать. – Мы с вами у важного порога истории, – сказал старейшина. – Когда мы сделаем шаг, обратного пути не будет, и начнется новое время. Он говорил и говорил, но слова подхватывала и подплавляла жара. Ракана стояла и смотрела, пытаясь понять, чувствует ли страх.
II
Существо, похожее на помесь бобра и енота, ходящее на задних лапах, огляделось, довольно хрюкнуло, почесало пятую точку. Ицму не двигался. Существо, подмигнув, спросило:
– И чего ты, слоновья подмышка, вылупился? Мотылек сжался, готовый или бить, или бежать.
– Помочь же тебе хочу, балда, – сказало существо, представившееся накслем. – Каждому Фродо нужен свой Сэмуайз Гэмджи, сечет, канистра?
– Не понимаю, что ты говоришь, – слишком тихо ответил Ицму.
– Чего? – переспросил наксль.
– Я тебя не понимаю, – громче сказал Ицму. – Откуда ты взялся? Что ты такое?
– Наксль я, сказал же. Чего непонятного? Самоназвание даже нельзя назвать для вас совершенно чуждым, особенно на Севере. Слышал же, как меня суют вот все матерные конструкции для склейки слов?
– Никаких накслей не существует, – сказал Ицму. – Это сказки для детей.
Наксль каждой деталью внешности своеобразной внешности будто бы во все горло кричал, что его на фоне этих деревьев в этом лесу быть попросту не может и не должно.
– Мне очень жаль, – сказал он вдруг очень серьезно. – Правда, парень, ты этого не заслужил.
– Чего? – спросил сбитый с толку Ицму.
– Всего того, что с тобой произошло, – наксль замолчал, потом опять ухмыльнулся. – С другой стороны, не могу не отдать должное, только что дошло, зачем ему оно в лоб.
– Что?
– Сложные метафоры не всем понятны, – наксль шумно шмыгнул той частью себя, которая, вероятно, представляла собой нос. – А если и понятны, то на их дешифровку зачастую нет времени, тогда как я могу говорить, что хочу, и это метамодерновый пирог с картошкой как минимум обратит на себя отдельное внимание.
– Ты сказал, что поможешь мне, – пробормотал Ицму, пытаясь не потерять хоть какую-нибудь мало-мальски понятную нить разговора. – В чем именно ты можешь мне помочь?
– Ты – хороший человек, Ицму, помни об этом, ладно? Иногда даже напоминай себе. Да, понятно дело, что не очень весело быть всю дорогу непонятным, не управлять своей судьбой, зависеть от других, но ты, ну… в некотором роде справился, старина. Я горжусь тобой.
– В чем ты можешь мне помочь? – настаивал Ицму. – Не мути воду, говори, что есть, или иди на все четыре стороны. У меня что, дел без тебя мало?
– Не бойся меня, Ицму. Я твой друг.
– Все они так говорили, – вздохну мотылек, – пока речь не доходила до нюансов…
– Один ты не справишься, – сказал наксль, – чему бы ты, дружище, за все это время не научился, Ухо сомнем, как ненужную бумажку, и выбросит.
– Откуда… ты…
– Рационального объяснения предложить, очевидно, не могу, но есть несколько более-менее симпатичных вариантов. Например, ты, друг мой, сошел с ума. Теперь официально. Не вынесла душа поэта. Бродишь себе по лесу, разговариваешь сам с собой на разные лады, и никогда больше не поймешь, что реально, а что нет. Или я, допустим, есть Шаварон, сам лес с тобой говорит таким вот причудливым образом. Может быть, я – это ты, только другая, пересобранная самим собой, то есть тобой, карикатура на себя самого – с той памятью, которая тебе всю жизнь казалась бессмысленной. Я забрал у тебя боль, унижение, страх. Обрывки историй, фраз, имена, названия.
Ицму шагнул было вперед, но сию секунду уперся в невидимую стену.
– Знаю, о чем ты думаешь, дружище, и помогу тебе. Никакого осуждения. Да вот незадача, смотри, ты ведь и здесь своим не стал.
– Чьим своим?
– О, кончилась фантазия на реплики, а перебивать монолог чем-то надо, да? Ты сменил лагерь, понимая, что там, среди формально таких же, как ты, нет никого, кто тебя понимал бы, и, если бы мы жили в счастливой, жизнеутверждающей истории, то завел бы дружбу с эльфами, и узнал про сердце Эо от них. Но ушастые ненавидят тебя, правда? Боятся, презирают и ненавидят.
– Сердце?
– Да, да, вот об этом, собственно, и речь. Может быть, повторюсь, ты давно это знал, но предпочел забыть, в черепной коробке у нас с тобой и без того хайвай. Знаешь, что было бы смешнее всего? Не отвечай, вопросительная интонация тут так, приличия ради. Смешно было бы, дорогой мой друг, окажись я чем-то вроде аватары Дэку. Но это мы кое-где видели, да ведь?