– Что за сердце?
– Фактически, не совсем сердце. Нечто вроде разума скорее. Хотя, нет – ни то, ни другое не подходит. Почему людишки все время все вокруг примеряют на себя, а?
– Что мне даст это сердце?
– Иди той тропой, по которой прошли эокли, когда хоронили одного из своих. Иди до самого конца, не сворачивая. Приятно было познакомиться.
Не успел Ицму отреагировать, а наксль щелкнул пальцами и мир вокруг раскрасился разноцветными сверкающими брызгами.
***
Мотылька разбудила тягучая, липкая, как смола, бесцеремонная головная боль. Понять, кто он, где он и зачем Ицму удалось не сразу. Лес, глубокая ночь. Тень с желтыми глазами в зарослях неподалеку. Лоб горит. Ицму дотронулся до лба пальцами и тут же одернул руку – подушечки уткнулись в здоровенную шишку. Мотылек лежал прямо на земле. Попытался было подняться, но мышцы отказывались слушаться. Тело словно чужим вдруг стало, ломким, как старая глина, пересохшая и потрескавшаяся. Движения отдавалось ломотой в ребрах, в коленях, позвоночнике. Внутри, под грудной клеткой, образовалась здоровенная голодная пустота. Ицму вздрогнул. Паника полоснула сознание. Лихорадочно сунул руку под одежду, ища пальцами нащупать главное – единственное, что имело значение. Медальон. На месте ли он? Нашёл. Холодный металл обжег кожу. Ицму закрыл глаза, позволяя себе короткий вздох облегчения.
Понадобилось много времени, чтобы он вспомнил, как потерял ту девушку из виду, а потом получил удар здоровенной веткой по лицу. Надо же, глупость какая. Но почему она не отобрала у него медальон? Может, кто-то ее спугнул? Или что-то? Где-то вдалеке тихо треснула ветка. Может быть, под лапой зверя. Может быть, под чьей-то ногой. Ицму затаил дыхание.
III
Ночной холод пробирался сквозь щели в двери, стенах. В помещении висел стойкий запах пота и диких трав. Ораак завороженно глядел на танцующее в черно-фиолетовой темноте беззащитное пламя свечи.
– Ты готов, дитя? – спросил Ухо.
– Да, величайший, готов.
– То, что ты услышишь, не может привести тебя в восторг, мягко говоря, но есть наши желания, а есть воля Благородного. Ты меня понимаешь?
– Да, величайший.
– Я был вынужден… – начал Ухо. – Мне пришлось сказать людям ту правду, которую они хотели слышать. В действительности же нам с тобой придется поступить немного иначе. Жители этого города сыграют большую роль в твоей и моей судьбе, это чистая правда. Нам с тобой придется пожертвовать ими ради благой цели, дитя. Для того, чтобы человечество процветало.
Ораак надеялся, что слышит не то, что говорит старейшина.
– Про... стите?
– Ты меня услышал. Ты, как я тебе велю, отберешь у них все их время, как я тебя учил, и тогда мы с тобой возродим силу, которая была подвластна только основателям Пяти городов. Ты и я, дитя, мы станем новой опорой для мира людей.
Часть 3. Шестая печать
«Манна небесная. Клякса Роршаха. Монахи взглянули на меня и увидели руку Господа»
Питер Уоттс, «Эхопраксия»
Глава 1. Дыхание Эо
I
Протоптанного пути среди деревьев давно не было видно, деревья пытались прижаться к Лоту корой, ухом, кожей, сутью. Ветви переплетались над головой, земля стала вязкой. Осторожные, нежные касания ветра, синий огонь в темноте за пределами ат-хит, недовольный сухой треск, похожий на вздохи настолько умудренных жизнью и временем существ, что им любые сиюминутные невзгоды – пыль и пепел, узор песни Эо, мелодичной, тонкой, непредсказуемой и всеобъемлющий, как сама жизнь, складывался из всего, что окружало Лота с самого рождения, складывался из каждой, даже самой неприметной детали. Племя знало, что он идет, каждый понимал, без чуждых эоклям, нелепых человеческих слов, чего Лот от них хочет, о чем волнуется – лес все им рассказал.
Лот не испытывал стыда. Тосковал, но ни о чем больше не жалел. Нечто иное, необъяснимое, всегда манило его прочь, заставляло мечтать о том, чего ему, если не пытаться играть с судьбой, и не суждено было никогда увидеть. Раньше Лота тяготило это чувство, ощущение чуждости в собственном доме, среди своих, но сейчас, спустя столько лет, те волны не казались больше внезапным хаотичным капризом стихии. Возможно, он уходил только для того, чтобы однажды вернуться и попросить о помощи.
Ат-хит, – если попытаться объяснить на людском, то ближе всего будет чувство пути, присуще оно только детям леса, – перебила струны его существа, показывая, что он идет правильно, и осталось совсем немного. Лот слышал тревоги Эо, его радости, печали, мечты, волнения. Слышал песнь Отца внутри своих братьев и сестер.
На первый взгляд это были просто деревья – старые, закрученные, покрытые мхом. Но если остановиться, прислушаться – внутри звучал гул, как у пещеры или флейты. Там жили. Там спали. Там пели сны. В дуплах, в расщелинах, в подвешенных полостях между ветвями. Жилища детей Эо не разделялись на “хозяина и его дом" — эокли врастали в пространство, создавали из звука и времени маленькие капли устойчивости в вечном движении леса.