Свет рождался из плесени, растущей на влажных бревнах, светящейся мириадами точек – не ярко, но хватит, чтобы запомнить форму лица. Некоторые из плесневых скоплений исполняли мелодии, если к ним прикоснуться: свет и звук были частью одного дыхания. Братья и сестры спускались ему навстречу и ат-тих наполнила его неизмеримой радостью. Люди говорили, будто эо’кле друг от друга неотличимы, но Лоту людей было скорее жаль, он не злился и даже не удивлялся больше, насколько же ограничено восприятие реальности, если сводится к носами да острым ушам. Каждый из племени был отдельным, самостоятельным смыслом и в то же время частью общей песни. Лот вышел к своим, залитым теплым тихим светом любопытных кив.
– Эо мли туама, – сказал Лот вслух.
– Мли туа а Эо, – ответил брат Тинит. – Скорбим с тобой, брат Лот.
Они знали о том, кого больше не было – лес им все рассказал.
– Нужно идти к людям, – Лот не стал ждать удобного момента, готовиться или готовить. – Мне нужна ваша помощь.
II
Мотылек шел вперед, не свернув ни разу. Тропа эоклей уводила его всё глубже – в чужое, чуждое, нетронутое. Здесь лес становился другим: не щит и не стеной, и даже не славный дикий звериный бог. Другое. Он превращался в нечто большее и одновременно простое, понятное, как вода или сон. Ицму шел легко. Впервые за многие месяцы он не чувствовал себя чужим. Там, где древесные стволы вспоминали юность мира, где кора хранила узоры на иных языках, где сквозь листву не пробивался ни свет, ни звук – начали собираться кивы. Они не боялись ни леса, ни гостя. Слетались, вытягиваясь из воздуха: синие, полупрозрачные, как дыхание на морозе. Кто-то говорил, что у них нет глаз, другие – что кивы сами и есть глаза Леса. Они порхали вокруг, кружились, как пепел над костром, касаясь его пальцев, щек, плеч. В них не было ни угрозы, ни дружбы. Одно только любопытство. Один кив вдруг завис прямо перед лицом мотылька, заставив того остановиться. Внутри лесного огня дрожала капля густого синего света. Ицму подался вперед, и кив быстро улетел с дороги. Мотылек шел дальше, и в какой момент не увидел, а почувствовал. Сначала на коже. Затем тугой болью в затылке. Всего-ничего, с дюжину шагов, и ты все увидишь, Ицму. Перед ним открылось пространство – не поляна, не святилище. Внутренность леса. Центр. Место, где деревья отступали, оставляя круг на опушке совершенный круг. В самом центре круга было нечто, похожее на пень, однако слишком правильное, симметричное, и при этом живое. Видимый свет от центра не исходил, и всё же весь лес казался освещенным им изнутри. Кивы остановились по краях пространства, между ветвей и стволов деревьев. Повисли в воздухе, как охранники у порога. Ицму сделал шаг, за ним другой. Что-то в воздухе неуловимо изменилось. Свет не стал другим. Тени не шевелились. Только дыхание леса, медленное, как прилив, входило в него, как вода в пустой сосуд. Лес не говорил словами. Он вспоминал. И через него вспоминал Ицму.
***
Сначала – запах хлеба, чуть пригоревшего. Лаванда и вино. Потом – смех. Чей-то чужой. И её голос.
– Не смотри так, Ицму. Мне становится неловко.
Он вспомнил её глаза, руки. Ее кожа пахла древесной смолой и сухими травами, потому что она помогала тетушке Оолу с настойками. Волосы у неё были заплетены в тонкие косы, и между ними всегда торчала деревянная шпилька, которую она грызла, когда задумывалась. Ицму думал, что любит её. Каждый раз, когда она входила в комнату, ему хотелось спрятаться или умереть. Он делал для неё мелочи: подбрасывал сушёные ягоды, чистил обувь, пока она спала. – Ты славный, милый, – сказала она сквозь года, не глядя ему в глаза. – Ты очень чуткий. Ицму помнил, как напряглась её тонкая и неожиданно и удивительно сильная рука, когда он случайно коснулся ее пальцев.
– Но… Мне нужен… мужчина, не мальчик. И… Ну, неужели ты не понимаешь? Нам никак. Мы ведь… Ицму кивнул.
Сказал: – Конечно. Да. Понимаю. Ушёл, молча, сжав губы, сжав в кулаки руки. Не ел два дня. Неистово хотел вырезать из себя всё, что было славным, милым и чутким. Лес знал это. Он дышал вместе с мотыльком. Не жалел, не утешал. Был. Стал частью Ицму и его воспоминаний, или наоборот. Ицму открыл глаза. Кивы кружились на пределами ат-хи сердца Леса. В их сиянии не было ни жалости, ни смеха. Вспоминание не ушло, не рассеялось. Ицму закрыл глаза. Девушка снова стояла перед ним. Всё та же, косы, пальцы в тёмных чернилах, шпилька за ухом. Но теперь она не отводила глаз, смотрела прямо на него, внутрь него. – Мы были свободны, – сказала она. Говорила тихо, ровно. Без упрека. Своим и одновременно чужим голосом. Ицму не мог отвести взгляда, не мог моргнуть. – Мы цвели. Нас было много. Мы были ветвями, были грибами, рекой, были насекомыми, мхом, были тенью. Мы были всем. Мы были везде и всюду. Ветер забеспокоился, стал шевелить листву. – Но пришли вы. Не те, кто охотился. Не те, кто пел. Нет. Эти… Тихие. Хрупкие. Она сделала шаг ему навстречу, то ли в фантазиях, то ли в реальности. Протянула руку, будто бы чтобы коснуться его лица. Ицму не шелохнулся. Даже не дышал.