– Они разрезали нас, копали в нас ямы, вливали в нас огонь и железо. Мы кричали, но они нас не слышали. Мы царапались корнями, но нас называли сорняком. Мы отступали. Отступали. Отступали. Смотри!
***
Горы возвышались над обитаемыми землями, подпирая небо, опасные, какхищные звери, присевшие на задние лапы. Их тени были глубже ночи, и само солнце, затаив дыхание, не смело опускаться слишком низко. У подножия год, на большой поляне, изуродованной, изувеченной, – от деревьев остались лишь пни да сухостой, вместо трав была голая земля, кровь, руки и ноги, – лицом к лесу стоял человек с седой бородой. Худой до прозрачности. Длинные руки, запавшая грудь. Он был обнажен по пояс, кожа иссечена старыми ранами и свежими рубцами. Человек стоял прямо, не сутулясь. Ноги босые. Глаза – закрыты. Вокруг лежали человеческие тела. Мужчины и женщины, старики и дети. Некоторые умерли с оружием в руках. Они лежали, как листья после грозы. Без смысла, без ритуала. Без объяснения.
Кровь, густая, черная, не впитывалась в землю, ее не принимал и камень. Она блестела, застыв, заливая почти все пространство вокруг человека. Лес смотрел на лес. Лес, тянущийся от горизонта до горизонта, без конца. Единый, живой. Лес дышал, как море. Шевелил спиной из мха и крон. Он был всё. Но человек его не боялся больше. Ицму – внутри воспоминания – не мог дышать. Человек на поляне смотрел прямо ему в глаза. Вокруг зашевелился ветер. Кроны деревьев начали волноваться, как большая вода. Человек же, не моргая и двигаясь, так и стоя в крови по щиколотку, начал говорить. Не голосом, а как камень говорит воде, как ритуал говорит телу или смерть говорит лесу.Но тут Ицму вырвало из видения, будто кто-то резко отдернул его душу.
***
Ицму стоял перед Сердцем леса – не местом и не существом, а чем-то, что отказывалось поддаваться логике и описанию, не подчинялось закону формы, потому что не нуждалось в форме, не обитало в теле и не выражалось в зримом, но всё же смотрело на него — неотрывно, пронзительно, ласково, с глухой древней тоской. Под ногами мотылька была мягкая, податливая земля, усыпанная мелкими чешуйками коры и тёмными семенами, похожими на глаза. Тихо. Ни ветра, ни птиц. Кивы исчезли. Воздух был теплый, почти липкий, пахнет гниющим деревом, сладко и терпко. Перед ним была чаша, идеально круглая, углубление в земле, не вырытое, не выкопанное, а как будто вынутое из самой сути бытия, так, как вынимают сердце из тёплого трупа – не убийства ради, но для откровения; стены этой чаши – не каменные, не древесные, не почвенные, были живыми, влажными, слегка пульсирующими. Край чаши был покрыт тонкими побегами, похожими на детские пальцы. Из центра поднимался то ли свет, то ли пар. Струится он медленно, без усилия. В нем, как в зеркале, текли лица. Полупрозрачные, мерцающие. Неуловимые. Глаза открыты, губы движутся, но звуков не издают. Лес за спиной мотылька расправлял стволы, выгибал корни, быстро сгущал воздух. Ветви сдвигались, сплетались. В какой-то момент из глубины чаши вырывался короткий, хриплый вдох. Не громкий. Но на миг все живое вокруг склонилась, и с листьев сверкающим разноцветным дождем полетела пыльца. Из парящего света вдруг вынырнул, будто с большой глубины, тонкий росток. Медленно вытянулся, осторожно потянулся к закрытому кронами небу. На нем не было листьев, то был один только гладкий, теплый стебель, тоже слабо светящийся изнутри. Росток увидел гостя и наклонился к нему, и замер, Его свечение мигнуло. Тьма в чаше сгустилась. Ицму не двигался. Воздух стал тяжелее. Мягче, теплее. Лес глубоко вдохнул. Никакого ветра. Ни шума, ни движения. Но что-то ушло из мира – как если бы по всей земле в одно мгновение кто-то собрал пепел, дыхание, звук, направление, смысл. Пространство на миг опустело. Из чаши все также поднимался пар, более густой, чем раньше, но в нём были не лица, а фигуры, обвитые лентами света. Высокие, стройные, вооружённые. Гвардейцы. Они стояли, расставив ноги, в ожидании приказа. Но стояли пустыми. Их движения были медленными, как у кукол без воли. Один шаг, и они рассыпались в пыль. Второй – растворялись в воздухе. Их тела, как песчаные скульптуры, рассыпались на ветру. Лес выдохнул. Росток вздрогнул – от него по воздуху прошла волна, невидимая, но ощутимая, как вибрация натянутой струны. Волна достигла груди Ицму – и там, внутри, ожило, сжалось, кольнуло. Сердце? Нет. Глубже. Что-то за сердцем. В следующий миг пар вновь заклубился – но на этот раз, наоборот, собрался внутрь, как если бы Лес втянул в себя мир. Ицму увидел, как время скручивается. Как потоки, обычно идущие от тел хроников, от их цепей, от глаз, от рук, – вдруг обрываются, втягиваются в землю. Он увидел, как тропа, по которой он шёл, обрывается в прошлом, как будто прошедшее время растворилось под его ногами.