III
Ухо улыбнулся. Медленно. Не как человек. Как кто-то, кто давно разучился быть человеком. – Лес – это мир до нас, – рассказывал Ухо. – До храмов, до домов, до стен. В самом начале на земле Дэку был только лес. Иногда он делал довольно большие паузы между словами, и смотрел в лицо Ораака, наблюдая за реакцией ученика. – Мы не могли сжечь его, – продолжил Ухо, – Мы не могли вырезать его – он возвращался. Нужно было только время. Понимаешь? Время медленно, но верно, жестоко подтачивало его, как ржавчина подтачивает железо. Мы строили. Жили. Рожали. Умирали. И снова. И снова. Столетиями. Там, где мы упрямо стояли — он отступал. Пламя свечей, казалось, тоже с интересом слушает старейшину. – И вот, – сказал Ухо, – те места, где мы оставили больше всего времени, где больше всего крови впитала земля, где больше всего умирали ради того, чтобы остаться, – стали средоточиями нашей силы, нашей воли. Связь этих точек пять, и удерживает лес сейчас. Мы называем их печатями. Ораак вдруг почувствовал холод, посмотрел на Ухо, но тот снова смотрел на свечу. – Если печати исчезнут, лес вернется. Печати стоят, пока у нас есть время, свое и чужое. Именно из них медальоны хроников черпают свою силу. Если мы не нападем, нападут они. Лес придет и отберет у нас наши земли. Понимаешь, дитя? Тогда мы станем тем, над кем когда-то одержали такую сложную и важную для нас победу. Голосами в тени. Пеплом на корнях. Дурным сном, который приснился Эо. Ораак не двигался, не отвечал. – Печатей всего пять, – повторил Ухо. – По одной на каждый великий город. Им сотни, им тысячи лет, и, возможно, одна из них вот-вот даст трещину. Ораак вскинулся, как от удара. – Да… – выдохнул Ухо. – Пять мест, где кровь, память и годы выжгли Лес из земли. Было пять. Станет шесть. И это сделаем мы с тобой, ты и я, дитя, мы станем бессмертной историей, а не исчезнем, как исчезает любой человек, едва кончается его мимолетная жизнь.
Глава 2. Силы Шаварона
I
Никто не знал, каким чудом или горем может закончиться завтрашний день, но ничего хорошего от заявленной Ухо церемонии ждать, естественно, не приходилось. Тетушка Оолу стояла посреди парилки, заложив по своему обыкновению руки за спину. Волосы ее были скрыты под старой, выцветшей на сгибах темной тканью, лицо, пунцовое от жара, чуть блестело. На полу у ее ног лежало старое полотенце, пропитанное розовым мылом и потом.Капала вода, ритмично считая минуты. В углу под окном стоял жестяной таз, в котором остывали лепестки чайной розы. – Мои дорогие девочки, – начала она, не повышая, вообще никак не меняя голос. – Слушайте и не перебивайте. Скажу один раз. Девочки, десяток где-то, в тонких халатах, кто в простынях, кто босиком, теснились у выхода. Некоторые совсем юные, другие – с усталостью в плечах и тяжелым взглядом. Все молчали. – С этого дня, – продолжила Оолу, – вы все свободны. Молчание стало другим. Сначала тишина звякнула тишина, затем воздух изменил плотность. Кто-то дернулся, кто-то выронил деревянную щетку, кто-то тихо всхлипнул. – Да, – кивнула тетушка. – Слышали вы все верно. Я больше не ваша хозяйка. И не потому что стала добрая, не надейтесь. А потому что, – она прищурилась, – дальше будет хуже. Она подошла к скамье, на которой лежала связка ключей. Тяжелая, старая, как и сама Оолу. Подняла её, громко уронила на пол. Гул разошелся по стенам. – Уходите. Кто куда сможет. Заберите то, что принадлежит вам. Платья, письма, память. Всё, кроме долгов. Долги ваши теперь мои. Те, кто их явится взыскивать, пусть спрашивают с меня. – Тетушка… – шепнула одна из девочек. – А вы?.. – А я, – сказала Оолу и села, тяжело, как садятся, зная, что не встанут быстро, — останусь тут. Хороший хозяин не бросает свой дом, даже если дом горит. Она вытерла лицо, и лишь сейчас стало видно, как дрожат ее пальцы. – Вы у меня были не рабы, а товар. А товар должен быть целым, чистым и дышащим. Идите. Пока дышите, пока есть время. И девочки, молча, по одной, стали уходить. Не прощаясь. Не спрашивая ничего о том, стоит ли надеяться на помощь Ворона, не задумываясь, куда уйдут, и дойдут ли. Не оборачиваясь. Только одна, самая младшая, прежде чем исчезнуть за дверью, прошептала: – Благодарю, ору-Оолу. Тетушка молча смотрела в ту стену, в которой когда-то было окно.