II
Узор плетет сам себя, живые существа составляют его также, как камни, дорожная пыль, вершины гор, кузнечики, талый снег, части не могут управлять целым. Эта идея, каждый раз, когда Лот к ней возвращался, звучала настолько оглушительно прекрасно, что у него перехватывало дух. Он искал Леду по городу, искал в лесу, чувствовал под коркой, что она жива, знал это, но никак не мог понять, что могло произойти. Злился на горожан, что они не помнят важного, не хотят помнить мелочей, и на племя свое злился, думая, что они трусы, вот и все, иначе незачем было уходить в чащу, бросать обжитые места и привычные ритуалы. Гвардейцы его ни разу не остановили, хотя смотрели с нескрываемым презрением. Больше проблем с ними у него возникало в Пятибратье в мирные время, хотя, на минуточку, казалось бы. – Им теперь все равно, – выдохнул трактирщик Мо. За то вроде недолгое время, что они не видели, Мо сильно похудел, осунулся. Взгляд стал водянистым. Он говорил, и не мог сосредоточиться ни на чем, на что смотрел. Дергался, как припадочный. – Не знаю, что будет, – Мо посмотрел на Лота, вздрогнул всем телом. – Никто не знает. Ты видел птиц? – Что, прости? – Ты видел в последнее время птиц, любых, в городе или рядом с ним? – Нет, не видел. – Птицы ушли. Мелкие звери тоже. Наш дом в опасности. Тогда-то Лот и понял, что ему нужно делать. Никаких драматических озарений, надрыва. Стоит только закрыть глаза, выдохнуть, перестав гнаться за мирским, и все станет ясно. Вообрази Узор. Представь, что твоя жизнь и жизнь твоих близких, судьба твоего города, деревни, мира, все уже давно в него вплетено. Найди путь. Осознание предначертанности не тождественно отчаянью. В Узоре мириады нитей. Выберу нужную. Возьмись за нее, и не отпускай. – Если бы я не хотел уйти, – сказал Лот вслух, стоя у самой границы леса, – то не захотелось бы вернуться. Спасибо, отец. Моя очередь помочь тебе.
***
За ним, скользя между стволов, двигались его соплеменники – три дюжины избравших путь. Их шаги не ломали веток, не тревожили. Они несли в себе лес, были его продолжением. Их дыхание сливалось с дыханием троп, их сердца бились в унисон с корнями, их тени не отличались от теней деревьев. Лес дернулся, словно споткнулся на бегу. Земля под ногами задрожала. Воздух сгустился, как бывает перед бурей, когда трава сжимается к земле, а птицы затихают.Они почувствовали то, что произошло. Каждый и все вместе, как один организм. Как если бы песня, звучавшая веками, внезапно перескочила на фальшивую ноту. – Остановитесь, – прошептал Лот, не оборачиваясь. Спутники замерли, кто где был. Вокруг, как всегда, влажный воздух, парящая пыльца. Насекомых не слышно. Потревожили сердце Эо. Сквозь кроны прошёл резкий порыв холодного ветра. Первый за всё время их пути. Ветер принёс запах, которого не должно было быть: пепел, пыль, металл.
***
Деревья расступились. Ни скрипа, ни вздоха – расширение пространства. В воздухе повисла тол ли пыльца – густая, тягучая, – то ли это был туман, светящийся изнутри. Лот и его отряд вышли к сердцу леса, Лот первым вошел в ат-хит. Увидел чашу, растущую из земли, обвитую яркими цветами и сочно-зеленой лозой, увидел прозрачный огонь нахшу, поднимающийся беспокойным столбом из ее недр. Кивы висели в воздухе вокруг. Десятки, может, сотни. Они не двигались. Не трепетали. Мерцали. Ждали. – Кто это? – прошептала одна из братьев. Мотылек Ицму, скользкий парнишка из бань Оолу, стоял у самого края чаши, обнаженный до пояса, с грязью на плечах и лице, с ресницами, мокрыми от испарины или слёз. Его руки дрожали – не от страха, не от усталости. – Что ты здесь делаешь? – спросил Лот, делая шаг вперед. Голос его был спокойным и ровным, но человек резко и испуганно поднял взгляд. Лот увидел медальон, что висел на цепочке на груди Ицму, но постарался этого не выдать. – Кита-Ицму, – позвал Лот громче. – Ты меня слышишь? Лот стоял, не приближаясь, не отступая, удерживаемый невидимой преградой, в его неподвижности копилось напряжение: слова, намеки, звуки, образы, мысли. Ответы. Вопросы. – Как ты сюда попал? – Откуда мне было знать? – выдохнул Ицму, и положил руку на медальон. Лот жестом показал своим не двигаться. – Я думал, это что-то неживое, такое вот, – он чуть приподнял медальон, показывая. – Кусок железа, дерева или камня. – О чем ты говоришь? – спросил Лот. – Слишком много я уступал, – бормотал Ицму, – слишком много. Сейчас назад дороги нет и быть не может. Никто бы не повернул. Никто! – Кита-Ицму, – повторил Лот, шагнув вперед. – Скажи, как ты сюда попал? Что тебе нужно? Что ты ищешь? – Ты же знаешь, добрый эокль, уверен, что знаешь, кто тебя тогда ограбил. Знаешь? Ицму смотрел на Лота, ждал ответа. – Знаю, и прощаю тебя. – Это должно было быть что-то неживое. Тогда никаких проблем. – Что должно быть неживым? – спросил Лот. – Должно было быть, – раздраженно поправил Ицму, – теперь назад дороги нет, как бы то ни было. Нельзя отступать. – Ты… – Если мы не остановим Ухо, – перебил человек, его голос звучал все громче с каждым словом, – то всему, что мы знаем, всему, что ты защищаешь, всему придёт конец. Его нужно остановить. Лот замер, чувствуя неладное. Ицму перешагнул чашу. – Лес пообещал, – сказал мотылек. – Он пообещал, что когда придёт момент, он вдохнет силу Ухо и других хроников, и у нас будет немного времени, чтобы ударить. Как ты считаешь, Лот, можно ли верить обещаниям твоего леса? У нас будет совсем немного времени. У меня. Все ненадолго окажется в моих руках. Он стоял, дрожа от холода, и смотрел на медальон у себя в руке.