***
Топоры зависли в воздухе, капли крови не упали, крик солдата так и не покинул горла. Даже ветер больше не дышал. Лишь трое двигались: Реик с мечом в руке, Ораак, всё ещё идущий вперёд, будто не заметивший происходящего, и Ицму, – тот, кто теперь управлял временем. Мотылек шагнул вперед. Спокойно, без угроз. Лицо его было лицом того услужливого мальчишки из бань. Это было лицо судьи. – Мы одни, – сказал Ицму. – Остальные ждут. Как ждёт и всё остальное. Он указал рукой на Ораака. – Остановись, мальчик. Ораак замер, его руки дрожали. – Я... не понимаю, – прошептал он. – Ухо сказал… – Ухо, – перебил Ицму, – просто старик. Он обернулся к Реику. – Вы оба думаете, что он ученый, пророк. Считаете, что именно он – тот, кто видит дальше других. Но он не видит. Он боится. Он всегда боялся. И теперь его страх стал планом, а его безумие – законом. Вы оба правда готовы платить такую цену? – Он… – начал Реик, но замолчал. – Он хочет остаться в истории, – тихо сказал Ицму. – Быть последним старейшиной. Тот, кто поставил точку. Ораак сжал медальон. – Но он сказал… – Он дал тебе медальон, чтобы ты убил их всех, – сказал Ицму. – Это смерть. Это массовое убийство. Как бы ты уже себе не объяснял благими намерениями. Есть, что есть. Мальчик всхлипнул. – Он сказал, что это… способ… – Построить будущее? На чём, скажи мне, можно построить светлое будущее? – в голосе Ицму появилась дрожь. – На горе? На золе? На крови? Он шагнул ближе. – Ты должен сделать свой выбор. Сделать сам. Ицму обернулся через плечо. – И ты тоже, командор. Я вам покажу.
***
Небольшая зеленая поляна, пересеченная наискось крохотной речушкой, лежала у самого подножья Солнечного города. Крайне редко случалось, чтобы живой человек оказался в тех местах по собственной воле – спускаться было совершенно незачем, и никто давно не спускался. Прохладное дыхание реки, которая каким-то извилистым образом спускалась сюда с гор, огромный валун в тени дерева с пышной раскидистой кроной, сочная зеленая трава, не вытоптанная сапогами. Безмятежный пейзаж этот так и просилось на картину, например. Приходя сюда, Ухо часто брал с собой краски и мольберт. Уединение вдали от бесконечного гула голосом и жужжания мыслей горожан очень шли на пользу внутреннему состоянию старейшины. Пусть и недолго, но оказываясь на той поляне, УХо некоторое время чувствовал себя свободным от себя. Но цели визита были не только праздные. Дело говорят: чем ближе опасность, тем дальше беда. Сложно себе представить, что случилось бы, узнай гвардейцы, что именно из этого места их медальоны черпают свою силу. Отсюда многие тысячи лет тому назад и начинается история человека – это открытый всякому ветру храм самого первого из источников силы времени. Сколько людей окропило такую вот чудесную поляну своей кровью? Тысячи, десятки, сотни тысяч? Сколько костей зарыто в этой земле? Не сосчитать. Сам воздух поляны воспринимался органами чувств иначе, чем где-либо в другом месте. На этом мизерном участке пространства тебе было позволено буквально вдыхать время. Оно здесь ускорялось и замедлялось по какой-то внесознательной логике стихии. Иногда Ухо приводил на поляну гостей. Это были, в основном, молодые женщины, с радостью разделявшие компанию величайшего из пророков. – Что я должна сделать? Все их голоса сливаются в один голос, замирают. – Что происходит? Что с моими руками? Даже просто воспоминания о его тайных играх, приводили Ухо в восторг. Он закончит дело, и обязательно себя побалует. Всенепременно. Осталось всего несколько шагов, сделать которые Ухо не может помешать никто. – О чем ты думаешь, о, величайший? – спросил Ораак. – Если мне можно задавать тебе такие вопросы… – Можно, – улыбнулся Ухо. – Почему нет? Мы ведь с собой друзья. Думаю я о цикличности истории, дитя, повторяющихся возможностях выбора и чуде жизни. Мы ведь обычно не обращаем внимания на то, как течет время, какую власть время над нами имеет, верно? Ты хотел бы, например, увидеть, как человек на твоих глазах стареет и молодеет за считанные секунды? – Не знаю. Звучит страшно.
III
Без звона, без вспышки, без предупреждения. После долгого выдоха мир вдохнул, и с этим вдохом на людей и нелюдей обрушилась реальность. Кто-то закричал. Пролилась кровь. Реик почувствовал, как его сердце догоняет ритм. И в этом ритме вдруг развернулся весь кошмар последней недели: подмены, страх, церемонии, большая правда для всех. – Стойте! – кричал он сам себе из прошлого. – Стой, величайший! Я все осознал! Я буду, буду служить Солнечному городу! Потом командор увидел Ухо в толпе. Тот стоял между спинами гвардейцев, незащищенный, не в броне — во вроде бы обычном одеянии старейшины, но не белый с золотом, а багровый. Кровь с золотом. Реик не думал.Сначала шаг. Потом рывок. Он пронесся сквозь толпу. Его плечо оттолкнуло гвардейца, его сапог раздавил чью-то руку. Он знал только цель. И когда Ухо повернул голову, чтобы сказать своё следующее слово — оказалось поздно. Реик вонзил клинок ему прямо в живот. – Что ты… – выдохнул старик, глаза расширились. – Думал, ты вечен, – прошипел Реик, навалившись телом. – Но ты — просто человек. Он развернул клинок. Ухо издал короткий, рваный звук. Рука его поднялась — будто хотел благословить. Или остановить. Или коснуться. Но он не смог. Осел на землю. Вокруг не было тишины. Была битва. Но в центре её, в этом одном куске времени, как в сердце шторма, разлилось молчание. Ораак смотрел на всё это, не двигаясь. Ицму закрыл глаза.