***
Битва стихла не сразу. Сначала – с перебоями. Кто-то размахивал оружием, не понимая, что враг остановился. Рык урсида обрывался в воздухе, не встретив ответного удара. Щит упал. Копье застыло в руке. Один из северян с клинком в боку смотрел по сторонам, надеясь, что до сих пор жив. А потом, наконец, стало действительно тихо. Так тихо, что стало слышно, как ветер гладит камни. Так тихо, что слышно было, как дрожит мальчик. Ораак стоял у городской стены. Его руки были вытянуты вперёд. Медальон в ладонях — не светился. Лицо бледное, губы потрескались от холода и страха. Он не плакал. Он не шевелился. Реик стоял над телом Ухо, опустив меч. Кровь, густая и темная, растекалась по его сапогам. Ицму держал медальон, но теперь его свет казался не магией, а последним светлячком в туманной ночи. Он стоял позади, чуть в стороне, но все взгляды тянулись именно к нему. Вокруг, среди израненных, раненых, погибших, стояли урсиды и эокли, северяне и гвардейцы. Никто не знал, что теперь делать. Лес дрожал. Лес смотрел. – Он мёртв, – сказал кто-то. – Ухо. Его больше нет.
Глава 4. Выбор Ицму
I
Битва прекратилась, но вовсе не потому что сражающимся так приказали, и не потому что те выдохлись. Она ушла, как вдоволь насытившийся зверь, как буря, утратившая ярость. Отпустила землю, разжала холодные железные когти, и теперь среди развороченной каменной площади, среди щербатых щитов, исковерканных тел, упавших стягов и следов пепла, остались уставшие, измученные люди и нелюди. Живые и мертвые. Глубокие полуденные тени. И тишина.
Войны со всех сторон замерли, не шевелясь, разбросанные, как забытые пешки на древней доске, и смотрели туда, где трое – Ицму, Реик и мальчик Ораак – стояли у мёртвого тела того, кто ещё этим утром казался вечным. Ухо лежал, вытянутый на холодных камнях, как раздавленный временем зверь. Пальцы напряженно вытянуты, словно в последней, тщетной попытке удержать себя в этом мире. Ноги криво расходились в стороны, как у любого солдата, внезапно поверженного в бегстве. Голова запрокинута назад. Губы приоткрыты, глаза закрыты неровно – один плотно сомкнут, другой едва виден, словно мертвец все еще пытался разглядеть что-то сквозь мутную пленку. Вокруг его тела раскинулось бело-красное одеяние, – в пыли и пепле. Оно дрожало, напоминая ползущий по земле саван. Свет падал на мертвеца резко, обнажая каждую складку кожи, каждый шрам, каждую жилку на руке. Так свет пишут на старых картинах – тяжёлый, как если его можно было потрогать, с желтоватыми бликами. Даже сейчас, навсегда неподвижный, Ухо казался огромным. Тяжелым настолько, что под ним могла треснуть сама земля. Мотылек Ицму чувствовал, как в груди дрожит. Не страх, не гордость. Даже не усталость. Это было внутреннее биение, чуждое, не принадлежащее ему, но давно слившееся с его существом, дыхание Эо, сквозняк сквозь сердце, зов, тянущийся из глубины троп, которые невозможно изобразить на карте. Лес был рядом. Он жил за их спинами, у подножья гор, в венах каждого из них. Ткань мира дрожала под пальцами мотылька. Сила, что бежала в медальоне, искрилась, злилась, не понимая, кому теперь принадлежать. Она пульсировала в руке, тяжелая, теплая – и чужая. Лес дал её на время. Ицму знал, что сила вот-вот уйдет, чтобы вернуться. Но не к нему.
***
Одну лишь секунду Ораак простоял, не двигаясь, или целую вечность. Всё, что было до – растворилось, не принадлежало ему. Он в ужасе замер среди того, чего не должен был видеть. Кровь. Много, слишком много крови.
Она была на камнях, на коже, на щеках, на ладонях, на мертвых глазах. Она впитывалась в землю, как в ткань, оставляя влажные тени, в которых, казалось, кто-то шевелится. Кто-то остался там. Ораак не дышал. Он забыл, как. Сначала чувство, как если бы внутри него что-то лопнуло – тонкая перегородка, неведомый клапан, что сдерживал страх, сдерживал невозможность. А потом – пустота. Ни слёз. Ни мыслей. Просто дрожь. Лёгкая, как у листа в порыве ветра. Он думал, что знает, что такое смерть. Он думал, что готов. Но никто не говорил, что у мертвых остаются открытыми рты, что кто-то ползёт, не понимая, что у него нет больше ног, а запах дыма и горелой плоти въедается даже в язык. Мальчик хотел закрыть глаза, но не мог. Он боялся, что если закроет, то там, внутри, будет хуже. Увидел ребёнка. Паренек лет десяти. Мёртв. Такой же, как он. Ораак обернулся к Реику и Ицму. Реик стоял с мечом наизготовку.