***
Всё на местах – небо, дым, солдаты, тяжелые спины урсидов, рваные знамена. Но воздух другой. Все на местах, кроме самого Ицму. Он должен был оказаться не здесь – далеко, очень далеко отсюда, в непролазной чаще леса. Он понимал, почему не получилось с кровью, тяжело дышал, оглядывался. Времени-то совсем не осталось. Сейчас Шаварон отдаст силу. Да, отдаст. Теперь всю силу – только ему. Никто из них не сможет тягаться с великим Ицму! Мотылек, стараясь унять бешено колотящиеся в судорогах руки, обернулся на место, где всего несколько секунд назад стоял сам, и увидел там человека, одного из солдат Ворона, кажется. Или этот пришел с нами из леса? – Все сработало, – громко сказал Лот, глядя на Ицму. – Ты поменялся с ней местами. – Что?.. – Лес не предаёт своих детей, – сказал Лот. – Лес не лжёт, и обмануть лес тоже невозможно. Но я поражаюсь, конечно, тому, что ты попробовал. Ты – маленький жалкий человечек. Надо же, какой удивительный, отвратительный и любопытный опыт. Мы боялись печати Ухо, а собирался разом, в один момент отогнать Шаврон к горам. Говоря это, он подошел к солдату в шлеме. Тот снял шлем. Ицму застыл. То ли в ужасе, то ли в гневе. Он смотрел только вперед, не оглядываясь, а оказалось, что девочка все это время была рядом. Воином в шлеме оказалась Алида. – Привет, мотылек, – устало сказала она. – Мне как раз страшно надоел весь наш театр. Ицму стоял посреди площади, среди тел, криков, шорохов, и чувствовал, как с каждым вздохом мир становится всё тоньше, всё острее, ближе к краю. Медальон в его руке дышал. Вокруг копошились люди. Солдаты. Урсиды. Раненые. Остались и те, кто мог двигаться, но были и те, кто больше никуда не собирался. Ицму видел мир их лицами, глазами, пальцами. Он ощущал, как сила возвращается в мир, время, тихое прожорливое чудовище, обильно, нетерпеливо наполняет пространство. Ицму сглотнул. В горле першило, в затылке пульсировала тупая боль. Но его рано было списывать со счетов. Нужен всего-то один удар. Один точный удар и все будет кончено. Нужно заставить их немного подождать. Не двигаться, ничего не делать. Ицму сжал медальон.
– У каждого из вас, – сказал он, оглядываясь, как загнанный зверь, – когда-то был выбор. Любить или не любить. Воевать или отступить. Остаться или уйти.
Он говорил медленно, ровно, как если бы осторожно подбирал слова, но на самом деле просто тянул время, слушая, как где-то в глубине медальона копится сила. Она была нужна ему – ещё немного, ещё чуть-чуть. Собравшиеся слушали его в замешательстве.
– Вы все делали выбор. Странный, страшный. Злой, глупый. На горячую голову, или подумав.Но свой.
Голос его был сух, почти ленив. Он обвел взглядом тех, кто стоял вокруг. Солдаты. Урсиды. Лот. Алида.
– А у меня… – мотылек вдруг замялся, – у меня никогда не было ничего. Ни выбора. Ни... меня.
Слова, которые должны были быть фальшью, вдруг потекли сами. Сорвались с губ и потекли, как кровь из неосторожно вскрытой раны.
– За меня решали другие. Что я должен говорить, где стоять, кого и как… любить. Кого ненавидеть. Кому молиться, кого презирать. – Он сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. – Они управляли мной, как куклой на веревочках. Только забыли спросить, кем быть хочу я сам.
Ицму тяжело вздохнул. В груди горело рваное, неукрощенное.
– Но настала пора, – продолжил он, – сделай свой собственный выбор.
Он поднял голову. Улыбнулся жутковатой улыбкой.
– Я выбираю быть свободным.
В его голосе прозвучало что-то хрупкое. Почти детское. – Теперь вы узнаете, каково это, всю оставшуюся жизнь…
На мгновение он стиснул медальон обеими руками, словно боясь, что тот опять ускользнет.
– Это многого стоит, – сказал Ицму. – Видите, где я? Где вы, а где теперь я!?