II
Ему десять. Если меньше или больше, то совсем немного. Точный возраст мотылька тетушка Оолу постоянно путала, а вот их вечера помнила с кристальной ясностью: запах чая с травами, приглушенный оранжевый свет кцорумной лампы. Книги, легенды, воспоминания. Тетушке всегда нравилось, как один из самых ценных ее рабов воспринимает и объясняет мир себе и окружающим. То был один из самых первых вечеров. Ицму сидел на низкой табуретке у окна, поджав босые ноги, плечи острые, ощетинились, как у зверёнка, готового драпать или впиваться в глотку при первом шорохе. Ел жадно, быстро, не останавливаясь. – Не спеши, – сказала тетушка. – У нас сладкого много. Мальчишка кивнул, не глядя. Едва не подавился чаем, обжег язык, но виду не подал. Тогда она еще не смотрела на него, как на слугу, будущего работника, она изучала оголодавшего пацаненка как вопрос, который долго не даёт покоя. – Где ты родился, Ицму? – спросила Оолу. – В Северном? Он поднял глаза. На секунду – только на секунду – в них мелькнуло что-то совсем не детское. Пожал плечами. – В подвале же, ага. Там крысы еще были вот такие здоровенные. Видела когда-то здоровенный крыс? Честно говорю – с лошадь размером! Веришь? – Допустим. Но я спрашиваю не где ты жил, а где родился. Понимаешь разницу? Щеки Ицму заметно порозовели. – Неа. – Ладно. Ты жил когда-нибудь один? – Нет, один не помню, всегда со стариком. Ору-Каамси. Мальчик выговорил имя с большим уважением. – Он сказал, что уехал навсегда, но, может, это он так шутить просто, подкалывает меня. Надо подождать немного. Можно у тебя подождать? – Можно. – Он, кстати, учил меня читать. Показывал, как убирать следы.Мы… – он замолчал, глядя в тарелку, – мы ловили крыс. Ставили ловушки. Один раз ели их три дня. Ты ела крыс? Тетушка молчала. – Ору-Каамси говорит, что мы выживаем, – добавил Ицму. – И поэтому нас никто не найдёт. Лучше быть грязным, но свободным. Мальчик сглотнул. Посмотрел на руки, густо испачканные вареньем. – Дело дрянь, – серьезно заключил он. – Моу тебе кресло вареньем заляпать. Это ничего? Слева над бровью у него был небольшой шрам, и на шее, и на подбородке. Шрамы эти товарного вида мальчишки не портили, что удивительно. Оолу разглядывала его лицо, и ей хотелось узнать, как Ицму их получил. – У тебя есть истории? – внезапно спросил Ицму в тот, самый первый вечер. – Как вроде про покорителей гор, когда в одном большущем городе чуть не сделали дырку в Спящем драконе. Слышала? Хорошо, что не сделали. – Почему? – Ну к нам бы море чудовищ затекло.
III
В маленьком городке, в далекой северной провинции у самой границы Шаварона, – кому и когда в жизни Гатаи мог бы понадобиться, – на ратушной площади у храма, среди руин и тел, среди дыма и пепла, стояли медведь, эокль и девушка. Чуть поодаль, в позе, в которой переплелись, как змеи мольба и смерть, лежало обезглавленное тело Ицму. Лот молчал. Алида была рядом, но тоже не знала, что можно сказать. Стояла, опустив руки. Воздух вокруг них пропитался запахом гари и напоенного кровью железа. Тут Лот внезапно прикрыл глаза, как делают, когда слышат резкий опасный запах, опустился на одно колено, положил ладонь на землю. Лес бесцеремонно ворвался в сознание одного из своих сыновей. Трещанием камня под землёй, затаенным стоном корней. Холодом, который поднялся от почвы, будто там, в глубине, ворочалось что-то, чему не стоило бы просыпаться. Перед глазами Лота на миг вспыхнули образы. Горящий лес, валяющиеся вокруг обугленные тела, кровавые потоки, в которых захлебывались, кажется, даже звёзды. Кто-то шёл сквозь это, высокий, слишком худой, с лицом, которое вечно оставалось в тени. Шаги звучали глухо, но с каждых выдохом приближались. Земля под ногами незваного гостя стонала от боли. Лот сжал зубы. Он знал, что это не смерть, не разрушение. Хуже. Само время. Не остановленное, не отведенное. Выскользнувшее. Живое. Лот открыл глаза. – Лес того и гляди выдохнет, – сказал он. Поднялся. Ноги дрожали. – Медальон. Он… Хотя… поздно. Выжить, думаю, никому из нас не удастся. Бесцельно огляделся. – Сейчас будет плохо. – Что будет? – встревоженно спросила Алида. – Что ты слышишь? – Слишком много сил для одной маленькой побрякушки. Не выдержит. – Что можно сделать? – спросила Алида. – Что-то же можно? – Не уверен. Хотя, мы можем попробовать предупредить людей, чтобы они успели убраться как можно дальше. – Или увезти подальше эту штуку, – прорычал Коаксоктоль. – Сработает, а, брат эокль? Возьму к горам. Чем дальше от леса, тем лучше. Шаварон пострадать не должен. Да, так и сделаю Коаксоктоль обернулся через плечо, посмотреть на лес. Затем, тяжело вздохнул, обратил взгляд на Лота и Алиду. – Как думаете, я быстрее лошади? Подскажу: быстрее. Он нагнулся, взял в лапу медальон Ицму. – Ледяной. Так и должно быть? – Не знаю, – выдохнул Лот. – Сколько времени у нас есть примерно? – спросил вождь урсидов. – Не знаю, – эхом отозвался Лот. – От часа до дня. Коаксоктоль намотал цепочку от медальона себе на лапу. – Как легко, гляди-ка, дается это решение. Коаксоктоль размял огромные плечи, покрытые густой жесткой шерстью. Посмотрел на Алиду. – Это была славная охота, – сказал он. Лот кивнул. Алида отвела взгляд, будто решение урсида отняло у неё что-то очень-очень личное, то, чего она не готова была отпускать, даже если это было правильным. – Мы запомним, – произнесла она. Коаксоктоль усмехнулся. – Меня запомнит лес. И он сорвался с места. Тяжелый и смертельно быстрый.