– Какая тебе разница, носатый? Что эльф, что хренельф!
Торговец каждым новым словом и движением духу набирался все больше.
– Огромная разница. Нет такого народа, «эльфы» – последнее слово Аг выплюнул с гневом и отвращением. – Вы, обезьяны, его выдумали, и ладно бы, когда поняли, тогда и исправились, но не тут-то было, на дворе начало четвертого тысячелетия, и хоть бы хны! Не существует никаких эльфов, человек, есть эокли, дети Эо. Только так. И я буду стоять на своем.
– Разница прямо невероятная, – хмыкнул торговец. – Перевернул ты мой мир с ног на голову, ушастый. Все, больше ничего не хочешь объяснить-рассказать?
– Назови имя моего народа.
Пройдет время, и Лот будет страшно корить себя за тот поступок, но в сложившихся обстоятельствах он ничего лучше не придумал, кроме как просто уйти, не рискуя стать частью конфликта. Ага же он с тех пор никогда больше не видел.
***
Сила родной земли пришла в члены Лота задолго до появления отца Эо на горизонте. Чувство связи со всем, что есть вокруг живое, оказалось после двух лет на чужбине сродни действию людского алкоголя, который эоклям пить категорически нельзя. Сердце душила печаль, перед глазами стояло то утро, когда его жизнь треснула по швам, и он все искал внутри ответы, ответы, искал и не находил, но теперь рядом с ним был Лес, его дом. Может быть, думал Лот, Эо поможет ему понять что-то о себе новое.
Второй извозчик свесился с крыши, чтобы заглянуть в окно крытой телеги, в которой Лот и ехал домой.
– Эй, носатый, ты и твои ребята спрыгнут на тропе на Гатаи?
– Да, – ответил Лот. – Это не мои ребята.
– Мне насрать, – хрюкнул второй извозчик. – Сообщу капитану!
Многие знакомые из людского племени утверждали, что со спины эокля можно принять за худощавого человеческого ребенка лет семи или восьми, но стоило приглядеться, и всякий, если не слеп, понимал, что дети Эо и на людей-то как класс в целом не сильно похожи.
Слишком длинные и тонкие руки и ноги, крупная голова, и все это диспропорционально относительно похожего на жёлудь туловища. Острые уши, полное отсутствие волос на голове и теле, короткая шея, костлявые плечи. Любой эколь знал, почему лесной народ выглядит так, а не иначе, отец Эо не делает ничего случайно, но волосатым поди объясни. Лот огромное количество времени провел среди людей, но не сказал бы, что смог их понять, принять.
– Сару’а модеме тикуа? – спросил через некоторое время один из попутчиков. Лот безошибочно узнал акцент клана Синего ветра.
– Еду домой, брат, как и ты.
– Красный камень?
– Лоди’м каа.
– Давно не встречал никого с той стороны Прилесья, рад видеть! Мое имя Шока.
– Мое имя Лот. Рад видеть. Эо мли туама, брат.
– Мли туа а Эо, брат Лот. Рад, что едешь домой?
Расскажи Лот тому же Шоке, например, о чем грустит, в Шаварон возвращаясь, и тот в лучшем случае поднял бы соплеменника на смех. Наверное, Лот и сам был посмеялся над такой нелепой историей, услышь ее где-нибудь в пути, случайно – от такого же, как он.
– Ты что-то оставил в человечьем городе, брат, – сказал Шока. – Что-то важное. Сможешь ли ты вернуть себе это?
Глава 3. Ворон
I
Замок Ворона, как и вся его ставка, если верить картам треугольных, относились к землям хеце в окрестностях Северного (у жителей Пяти городов до сих пор в обиходе слово “хеце” – кличка для тех, кому не повезло в них родиться, дословно это переводится как “чужие”, но обязательно с таким надменным презрением, что хоть топор вешай; сколько не запрещали, не наказывали, оно все не выветривается), однако фактически кукун был сам себе господин, и устанавливал на своей земле свои правила, а учитывая его роль в Короткой Войне, треугольные “нести мир” в эти края много лет не очень-то и торопились.
Глубокой иссиня-черной ночью, небрежно укрытой далеким серебряным светом жемчужин-звезд, к замку Ворона приближалась в своей карете тетушка Оолу. Лошади волновались, брыкались, а едва карета пересекла границу вороновой ставки по мосту над беспокойной холодной Стрелой, – веками несущейся тут с гор, чтобы, круто обогнув Чистые холмы, отрезать Ворона от остального мира, чуть дальше преклониться Ледяным горам, сбавив напор, и уйти к Лесу, – так кони и вовсе потеряли рассудок.
Тетушка Оолу каждой частичкой существа ненавидела покидать свои владения. Сам момент выхода за пределы родной земли она ощущала почти физически, как удар плетью по спине, да по соленым ранам, но, увы, в сложившейся ситуации ничего другого ей попросту не оставалось. Если кто и знал, какого наксля происходит, и почему церковники делают вид, что из рук вон выходящего тут ничего, то только Ворон. Гонцов к нему слать было для такого разговора нельзя, невежливо, как минимум, ведь тетушка Оолу во чтобы это ни стало рассчитывала заручиться военной поддержкой своенравного кукуна. Или таким образом она убеждала себя, что контролирует происходящее, а не боится, как маленький ребенок, что закрывает глаза и уши до тех пор, пока не услышит голос своего взрослого.