И сейчас, судя по его виду, к Маллеусу он пришёл с очередной претензией. Оказалось, что так и есть: Маллеус в служебной записке к Мальту допустил чернильное пятно – пустяк! Даже высшие приказы порою приходили с пятнами, но Мальт был неумолим:
–Эта служебная записка недействительна.
–Одно пятно! – взмолился Маллеус.
–Согласно пункту шестому седьмого параграфа «о документации Дознания» Устава Секции Маары, документ, имеющий помарку, описку, загрязнение, смятость или иное повреждение… – холодно отозвался Мальт, а Персиваль на всякий случай отодвинулся и за спину сунул переданный ему от Маллеуса протокол допроса Жанбо – там было много помарок и опечаток, ещё в процессе допроса у Друэна пошла носом кровь, на листы попало…
–Я перепишу! – скрипнув зубами, пообещал Маллеус, вырвав свою служебную записку из рук Мальта.
–Жду к полудню, – сухо ответил Мальт и, кивнув Персивалю, вышел.
–Чтоб он сдох! – сплюнул Маллеус ему вслед. – Вот упырь!
Персиваль решил не отзываться и поспешил прочь – у него был допрос.
***
Леа Самто был несгибаем. Он твердил, что не виновен и Персиваль изрядно утомился. По-хорошему, нужно было бы обратиться в Судейство, и те должны выдать разрешение на пытки, и тогда придут палачи, чтобы вырвать признание и имена сподвижников-предателей.
Но неужели вся мощь закона не справится с одним человеком? - нет, справится. С любым справится.
Подавать прошение, имея лишь одно доказательство – дохлый номер, да и когда они его рассмотрят? Бумажку пока со стола на стол передвинут…
Персиваль же уже видел блестящее разоблачение и своё повышение, а для этого Ле Самто должен перестать упрямиться, а значит – пора ему в нижние камеры. Леа Самто провёл ночь в обычной камере и наутро Персиваль снова полюбопытствовал: не надумал ли Леа сознаться?
–Я не виноват, – упорствовал Леа. – Не виноват! Я ничего не знаю…
Он был бледен и почти что спятившим. Глаза его слезились от резкого перехода из темноты на свет, он тихо всхлипывал, ломался.
–Зачем упрямиться? – тихо и ласково спрашивал Персиваль, – назови своих соратников и освободи душу от греха, очистись. Ты ещё можешь жить!
–Я не виноват! – Леа попытался броситься на Персиваля в неистовой ярости, но стража была начеку и лихо сбила несчастного с ног, попинала, напоминая, что его власти здесь нет.
–Довольно! – попросил Персиваль, не выносивший, в общем-то, физической расправы такого рода. Если доводилось пытать самому, он либо помещал в подземные камеры, где за него пытали темнота и духота, либо лишал заключенных сна, не давая им спать и изводя светом и стуком, либо…
Либо шестая камера подземного этажа, одна из специальных.
Специальные камеры Маары были ещё страшнее. Про содержание всех камер не знали даже дознаватели и стражи. Персиваль работал иногда с одной – с шестой, самой, как ему говорили, гуманной.
Суть этой камеры состояла в том, что прямо в неё выходила толстая труба из сточной столичной канавы. Повернёшь вентиль на кране и комната начинает заполняется столичной жижей – очистки, труппки крыс и мышей, какие-то склизкие ошмётки и человеческие следы – всё, что попадёт. Но камера заполнялась этой дрянью лишь на двадцать-тридцать сантиметров, а заключённый, по замыслу этой камеры, был прикован лёжа по рукам-ногам и шее – словом, ему оставалось лежать в вонючей мути с очистками и прочей мерзостью, в воде и не иметь возможности пошевелиться.
Для большего эффекта гасили свет.
Люди не могли даже орать – задыхались, но не умирали. Кого-то тошнило, кто-то терял сознание от ужаса и его тотчас приводили в чувство стражники, но в целом – это была самая настоящая пытка, ломавшая всё, но не оставляющая следов и переломов…
Персиваль надеялся, что Леа Самто одумается ещё при виде этой камеры, но нет. его затрясло, он обмяк, но пока его приковывали, пришёл в чувство и твердил:
–Не виноват…я не виноват.
Едва ли он был ещё в себе.
Персиваль повернул вентиль и муть потекла. Наполняя комнату смрадом. Леа Самто бешено забился, задёргался…
–Признайся! – посоветовал Персиваль, искренне посоветовал, его самого едва не выворачивало.
–Помоги…– закричал Леа и вдруг крик его оборвался – одна из мёртвых крыс ожила и подняла голову, глядя на Леа.
–Признайся! – истерично крикнул Персиваль.
Но Леа молчал.
–Закрывай, – распорядился дознаватель и вышел в коридор, где его желудок взбунтовался окончательно.
Закрылась шестая камера, стражник погасил в ней свет и остался у дверей. Персиваль – зелёный и бледный пошёл прочь, наверх, подальше от смрада и ужаса.
***
–Мой сын не виноват! – сколько было здесь этих сцен? Жены, матери, сёстры, дочери, мужья, братья, сыновья, друзья…кто только не приходил в Дознание, кто только не молил об освобождении родных, чего только не предлагали, как не угрожали!