— Довольно пустых оправданий, — произнёс Блайн ледяным тоном. — Сантари, ты просила справедливости. Сегодня ты её получишь.
Не говоря больше ни слова, он выхватил из ножен длинный чёрный клинок. Сталь зловеще сверкнула в тусклом свете факелов. Только сейчас я заметила, что сбоку вдоль стены длинным рядом висело оружие на любой вкус. На долю секунды у меня возникло желание выхватить клинки и, используя свой дар, прикончить и отчима, и лорда-дракона одновременно.
— Нет! — заорал отчим, пытаясь вжаться в стену камеры. — Пощады! Умоляю! Сантари! Прости меня! Сжалься надо мной!
— Ты жалости ко мне не испытывал, когда избивал, — едко процедила я.
— Чтобы сказала твоя мать? — завопил он. — Ты ведь никогда не была так жестока.
— Сумрачные игры меняют.
Я замерла, не в силах отвести взгляд от клинка в руках Мельснатти. Отчим выглядел особенно жалко, слезы на его лице смешались со слюной и соплями, он поскуливал, как свинья, пытаясь просочиться сквозь стену.
Отчим трясся точно в припадке, его лицо исказила гримаса ужаса, он явно не хотел умирать. Мне не было его жаль, я помнила все его издевательства надо мной, пока я была маленькой, да и потом тоже. Было даже приятно видеть, что теперь мы поменялись ролями.
— Прости меня, Сантари! — взвыл он, рухнув на колени. — Прости!
Но я молчала, глядя, как Мельснатти подходит к решётке, отворяя ее. Находясь в лабиринте, я мечтала о том, что сама снесу голову отчима, а теперь я хотела посмотреть на то, как это делает кто-то другой, мне не хотелось марать о него руки.
— Пожалуйста… — захлёбываясь слезами, скулил отчим, отступая назад, будто это могло его спасти.
Мельснатти резко взмахнул рукой. Лезвие рассекло воздух с тихим свистом. Хруст позвонков прозвучал особенно громко в тишине подземелья. Голова отчима отлетела с первого удара, оросив кровью решётку камеры и попав мне на лицо. Я моргнула, машинально слизнув каплю крови с губы, и тут же сплюнула на пол.
Тело сползло по стене, оставляя тёмный след. Мельснатти вытер клинок о плащ мертвеца и вернул его на место. Я стояла неподвижно, глядя на обезглавленное тело. Внутри не было ни радости, ни сожаления — только пустота. Я так хотела отмщения, но не получила никакого успокоения, но так, наверное, всегда и бывает.
Я смотрела на дракона, осознавая, что в момент, когда голова отчима отлетела с тошнотворным хрустом и рухнула на пол, между мной и ним возникло нечто странное, почти электрическое. Его глаза, в последнее время холодные и отстранённые, теперь горели каким-то новым, почти первобытным огнём, делая его глаза еще более выразительными.
Он подошел ко мне так близко, что я чувствовала тепло его тела, несмотря на промозглый воздух подземелья. Капли крови отчима будто соединили нас невидимой нитью — они блестели на моём лице и на его одежде. Мы оба словно бы стали узниками какого-то порочного таинства. Я поспешно отвела глаза, желая прервать странное, совершенно неуместное наваждение.
— Второе из твоих желаний исполнено, Сантари, — произнёс Блайн.
Наши взгляды снова встретились, и время словно остановилось. В его глазах я увидела что-то, чего не замечала раньше — не просто расчёт или интерес, а что-то более глубокое, почти звериное. Он будто оценивал меня, проверял, что я из себя представляю.
Блайн сделал еще один шаг ко мне, и его рука, взметнувшись, чуть дрогнула, будто он хотел стереть кровь с моего лица, но остановился в последний момент, опуская ее. Вместо этого он просто наблюдал за мной, за моей реакцией на смерть того, кто причинил мне столько боли.
В этой тишине, нарушаемой лишь капающей кровью, возникло нелепое чувство близости. Не физической — эмоциональной. Мы будто оказались связаны этим моментом, этой смертью, этой справедливостью, стали не просто врагами — мы были теми, кто разделил нечто очень личное и очень тёмное, греховное.
Он протянул мне руку, и на секунду я заколебалась. Но потом вложила свою ладонь в его, позволяя вывести себя прочь отсюда. Что будет с телом отчима, мне было абсолютно плевать.
Мы молча поднялись по лестнице, оставляя за собой подземелье с его жутким содержимым. Каждый шаг отдавался в моей голове эхом последних минут. Кровь отчима всё ещё была на моём лице, и я чувствовала, как она медленно застывает, превращаясь в корку.
Мельснатти не отпускал моей руки, и это прикосновение непостижимым образом успокаивало. Его ладонь была тёплой, сильной, надежной, и в этом простом жесте было что-то почти интимное. Мы прошли через анфиладу залов, и слуги, встречавшиеся нам на пути, отворачивались, чувствуя тяжесть момента, или просто боялись своего лорда.