Маму Олега она помнила живой. Ее терпкий запах пота и алкоголя туманные глаза, в которых редко загорался огонь, сутулую спину, согнувшуюся под бременем ненужней жизни. От ветра и алкоголя ее кожа всегда была сухой и красной. Алене казалось, что, если провести по ней ладонью, то можно пораниться.
Она не испытывала к ней жалости, сострадания. Ее смерть стала для нее ужасом, концом света. Впервые осознала, что жизнь человека может закончиться, как день, как лето. Разница лишь в том, что на смену осени и весне снова придет жара, а день, сменившись ночью, опять вдохнет жизнь в города. И все снова побегут по кругу. Все, кроме мамы Ковтуна, и тех, чью жизнь беспощадно забрала ночь.
— Синичкина, не спи! — Таня подкралась сзади и хлопнула ее рукой по попе. — Пошли, твоя любимая алгебра начинается.
Алена бросила усталый взгляд на белокурую подругу, чьи глаза излучали столько света, что могли осветить все школьные коридоры.
— Чего вы все такие тухлые? — Таня, выпрямив спину и вздернув подбородок, вышагивала по коридору.
Алена отмахнулась. Таня остановилась и резко повернулась к ней.
— Это все из-за Ковтуна? Точнее, из-за его мамы?
— Есть немного.
— Что вы все с ума сошли из-за ее смерти! — Таня тяжело дышала. Ее белоснежная кожа наливалась краской. — Да, грустно! Да, тяжело! Бедный, несчастный Ковтун! Честно, мне тоже немного его жалко. Совсем чуть-чуть. Настолько чуть-чуть, что смерть его мамы равноценна смерти вон того голубя за окном, — он ткнула пальцем в запотевшее окно.
Алена хотела выразить протест, возмутиться, наброситься на нее. В эту секунду ей управляли эмоции, с которыми она не могла справиться. Еще немного — и ее тело разлетится на тысячи осколков. Таня не дала ей сказать.
— Почему вы его жалеете? Ладно, ты, страдалица! Но Карина? Она то куда лезет?!
Алена пошла по коридору. Таня за ней.
— Стой! Я не договорила! — она схватила Алену за рукав и развернула к себе. — А ты знаешь, сколько по всему миру за день умирает детей? Или взрослых? Нормальных взрослых, а не такое отрепье, как мамаша Ковтуна! Почему вы не страдаете и не убиваетесь по ним? Не льете слезы? Не посылаете им письма сочувствия? Не приходите на похороны? — Таня не могла остановиться, из нее сочился яд. Каждое слово разрушало ее, делало больно, но она продолжала говорить, как заводная кукла, у которой сломался механизм, и она повторяет одни и те же слова, нервно размахивая руками.
— Да что с тобой?! — завизжала Алена. — Ты достала уже! Откуда в тебе это все? Откуда? — Алена схватила ее за воротник. — Что тебя так злит? Что не поделила с Ковтуном? Стой! Можешь не отвечать, я знаю!
Таня остановилась.
— Вы похожи! Да! Ты не ослышалась! Очень похожи! И тебя злит, убивает это сходство, — Алена сорвала с руки ее новую сумку. — Что это? Сумка! Откуда она у тебя? Рассказать? Ты же этого не стыдишься! Мама купила? Или папа? Конечно, нет. Потому, что у тебя тоже нет денег ни на сумку, ни на сапоги, — Алена ударила ее по ноге. — Ни у тебя, ни у твоей семьи нет денег ни на что, кроме как купить пожрать пару пачек крупы и кусок мяса раз в месяц. А твоя мама? Я каждый вечер вижу ее возле мусорок во дворе. Каждый день! Чем ты отличаешься от Ковтуна?
Таня, вцепившись руками в сумку, смотрела на Алену.
— Только тем, что нашла СПОСОБ купить себе эти вещи. Только ты забыла об одном: не ты их купила, а тебя КУПИЛИ, — Алена отошла к окну и запрыгнула на подоконник. — Только это ничего не меняет. И если Ковтун падальщик, то ты — падальщица.
Таня пошла по коридору.
— И еще! — Алена спрыгнула с подоконника и побежала за ней. — Если бы умерла твоя мама, думаю, ты бы сдохла от боли, когда Карина или Катя за твоей спиной сказали бы «подумаешь, сдохла. Она же падальщица», — последние слова она прокричала.
Алена вернулась к окну, схватила сумку и, обогнав Таню, пошла в сторону класса. Таня на урок не пришла.
Олег выглядел как обычно. Такой же усталый вид, опущенные веки, синяки под глазами. Он, скрючившись, сидел за партой, склонившись над учебником. Со стороны ничего не изменилось, но на самом деле перемены чувствовали все. Впервые за целый день никто не назвал его падальщиком, никто не толкнул и не отправил в буфет за едой. Катя не села на его парту и не ела бутерброд с колбасой, причмокивая у него над ухом. Сегодня она ела его в коридоре. Карина, зайдя в класс, не пнула его рюкзак, как делала это изо дня в день. Она просто прошла мимо.
Алена за пять уроков не проронила ни слова, лишь изредка поглядывала на Олега, в надежде поймать его взгляд. Он не обращал ни на кого внимания, будто это были незнакомцы, которых, возможно, он мог встречать только на улицах города.
— Кто-нибудь видел Таню? — равнодушно спросила Карина.
Алена опустила глаза в учебник и тихо, почти шепотом, сказала:
— Я видела ее… Она решила не идти на урок.
— Почему? — Карина была в недоумении.
— Я откуда знаю, — вспылила Алена. — Вы же все у нас с тайнами!
— Че разоралась, Синица? — Катя легонько толкнула ее в бок.
Алена сделала паузу, стараясь выключить эмоции.
— Есть предложение, — Катя откинулась на спинку стула. Глаза блестели, на губах — легкая усмешка. — Пошлите вечером бухать! Лично я устала и хочу надраться.
— Я за, — Карина развернулась и хлопнула ее сверху по ладони. — Синичкина, ты с нами?
— Да, — резко ответила Алена. — Где встречаемся?
— В шесть возле кафе на проспекте.
— Лучше в пять, — Алена аккуратно складывала ручки и карандаши в пенал. — Мне домой нужно вернуться к десяти.
Глава 20
Алена собиралась долго. Около часа укладывала волосы: безжалостно уничтожая одну прическу за другой. Полчаса наносила макияж, то рисуя черные стрелки, то замазывая веки коричневыми тенями. Около десяти минут выбирала между помадой и блеском. В итоге оставив на губах только гигиеническую помаду. Около тридцати минут вытряхивала шкаф с одеждой, перебирая старые рубашки и злясь на вышедшие из моды платья.
Сейчас, перепрыгивая с места на место, не понимала зачем потратила столько сил и времени на такую ерунду. В последние дни была сама не своя. Атена чувствовала, что с ней что-то происходит. За день десятки раз подходила к зеркалу, дотошно разглядывая свое лицо. Но ничего не менялось — в отражении были те же русые волосы, алые губы и карие глаза.
— Что за бред! — ухмылялась она своему отражению.
Алена пока еще не понимала, что изменения с ней действительно происходят. Вот только искать их нужно было не на лице.
— Где вы шляетесь! — выпалила она, подпрыгивая на месте. — Я околела!
— Синичкина, все-таки мы на тебя хорошо влияем! Ты уже разговаривать нормально научилась, еще немного мата добавь и будешь своя в доску.
— Закройтесь! Я полчаса стою!
— Я же говорю, — Карина хлопнула в ладони, — результат на лицо. — Молодец, Аленушка, — она сделала шаг вперед и потрепала ее по шапке с помпоном. — Еще и шапку помоднее купи. — Карина замерла и наклонилась к ней поближе:
— Это, что, духи? Таня, это духи!
— Синичкина, ты парней клеить собралась или с подругами побухать.
— Отвалите и пошлите вовнутрь, — Алена начала подниматься по ступенькам и открыла дверь. — Вы идете? — она обернулась и скривилась: девочки щелкнули зажигалками и через несколько секунд их лица скрылись за клубами дыма.
— Будешь? — Катя протянула ей пачку.
Алена замерла и прикусила губу. Секунды. Стук каблуков и еще один щелчок зажигалки.
На все деньги, которые у них были, они могли заказать по пять порций мороженого каждой. Но они выбрали другое меню: две по 0,5 на каждую, тарелку сухариков и колбасную нарезку. Последнее заказала Катя.