…Лекция в университете. Старый профессор преподаёт богословие на латыни, и Гамлет откровенно развлекается, далеко не впервые слушая толкование Книги Иова. Философия и история несравненно больше увлекают его. Особенно философия. Всё чаще Горацио становится жутко, когда он слушает Гамлета. И всё меньше он представляет себе, как будет выглядеть их возвращение в Эльсинор.
Пинок под скамьёй.
– Нет, – одними губами шепчет Горацио. Гамлет ничего не говорит – просто чуть поднимает бровь. Горацио вздыхает. – Нет, принц. Я не буду спрашивать об этом.
– Почему? – он склоняет голову набок. Заинтересованность – или, скорее, любознательный интерес учёного к букашке. Он часто смотрит так на людей: друзей ли, врагов – безразлично. – Боишься?
– Нет. Это… нехорошо.
– Спроси. Тебе он ответит. Сам я не могу, он меня не выносит.
– Есть за что, принц.
Горацио знает, что может позволить себе такую маленькую дерзость. Больше того: знает, что порой Гамлету это нравится. Гамлет хотел искренности, как жаждущий – воды. Он постоянно мечтал о ней.
Но Горацио не был уверен, что сам принц умел быть искренним с кем бы то ни было – искренним до конца. Слишком много в нём путалось нитей и тропок, слишком много бродило горького знания. Знания, а потом и мудрости.
Принц серьёзно кивает.
– Есть за что. Но ты всё равно спроси.
Горацио поднимается. Студенты, шуршащие перьями, косятся на него с недовольством.
– Профессор, можно задать вопрос?.. Скажите, а… – проклятое горло пересыхает, и он вынужден замяться на секунду. Но под взглядом Гамлета невозможно идти на попятный. – А сами Вы смогли бы так, как Иов?
Седые брови в недоумении хмурятся.
– Что Вы имеете в виду?
– Не роптать на Бога, даже будучи поражённым проказой, – (это вопрос Гамлета, конечно, и идея Гамлета. Горацио чувствует себя, как ребёнок, неумело повторяющий слова взрослого). – Смириться с Его волей и восславлять Его, вопреки всему?
– О… – профессор краснеет. – Я…
– Или как пророк Даниил – не испугаться львов в яме, веря в то, что спасётесь?
– Вы…
– Или как Авраам – положить на жертвенник собственного сына? – Горацио обречённо наносит последний удар – в точном соответствии со схемой Гамлета. Его мутит от стыда. Принц сидит, скрестив руки на груди, с самым невинным видом. Профессор, оскорблённый и злой, смотрит на него в упор: он понимает, что стрела пущена не из лука Горацио.
– Кто подучил Вас? – шипит старик. – Знаете ли Вы, что сомнение есть ересь, юноша? В Писании ясно сказано: сих великих мужей вела рука Божия…
– Значит, сами Вы не смогли бы?
– Я просто грешник, но они…
– А есть ли тогда смысл говорить о вере в Бога, о Его заступничестве? Раз уж и то, и другое достаётся лишь избранным – тем, кто мудрее или отважнее других? Как это совмещается с тем, что Он – творец и отец всех живущих?
Горацио сам себе видится палачом, наносящим удар за ударом. Гамлет беззвучно аплодирует ему – так же, как своим любимым бродячим артистам. Он признателен за решимость.
Горацио стыдно. Очень стыдно – и потом, когда профессор разражается учёной бранью, тоже. Но перевешивает совсем другое ощущение – странная, диковатая щекотка где-то внутри. Он признан. Он исполняет свой долг. Он идёт по своей дороге.
Играет роль.
О нет, не слуги, не шута – он вершит свой добровольный выбор. Он смотрит на Гамлета, и обоим кажется, что присяга меж ними произошла задолго до коронации.
…– Отойдём в сторону, Горацио, – просит принц, и Горацио следует за ним, как всегда. Они бредут по морскому берегу; в Дании так много моря под серым небом – серым, словно эти дни после смерти короля… В университете Горацио отвык от моря.
Гамлет по-прежнему не снимает траур, хотя сроки давно прошли. Море, накатывая на гальку, с шипением слизывает невидимые следы. Горацио ещё вчера заметил тонкую седую прядь на виске принца. Он знает, что тот не спит ночами. И догадывается, каковы его кошмары – несмотря на то, что Гамлет никогда не рассказывает.