Довольно долго они идут молча, отдаляясь от группы придворных. Эту прогулку затеяла королева Гертруда; из-за спины доносятся переливы лютни и чей-то смех. Принц морщится. Горацио знает, как болезненно он влюблён в одиночество, в лес, скалы и море. В библиотеки.
А ещё он знает, как болезненно принц нуждается в людях – пусть таких несовершенных и таких чужих для него.
– Погляди-ка на них, – Гамлет кивает на мелких крабов, что возятся у самой кромки воды. Крабы скользят на мокрых камнях, пытаясь выбраться из западни, в которую сами себя загнали. – Жалкое зрелище, не правда ли? Совсем как люди… Он убил его, Горацио, – говорит он, не меняя ни тона, ни выражения лица. Горацио останавливается. – Нет-нет, иди дальше… Пусть думают, что мы болтаем о пустяках. Да, может, так и есть, – он криво усмехается. – Пустяки… Клавдий убил отца. Я совершенно уверен.
Горацио не знает, что сказать. Море шумит.
– А… Ваша матушка?
– Наверняка знала, – Гамлет пожимает плечами, и небрежность, с которой он это делает, обескураживает Горацио гораздо больше его усмешки. – А может, и нет… Так ли уж это важно? Не знаю, Горацио. Я ничего не знаю. За одним исключением, пожалуй: дьявол бродит среди людей, и это отнюдь не сказки… – Гамлет смотрит на горизонт, прищурившись пытливо и близоруко. Горацио мысленно даёт себе клятву, что будет защищать его до конца. – Наш век вывихнут, Горацио. Наш мир безумен. Безумие, боль, несуразные крики – вот всё, что здесь есть… А впрочем, вздор. Не слушай меня. Ты должен думать о жизни, а не о смерти.
– У Вас есть доказательства, мой принц? – Горацио осмеливается положить руку Гамлету на предплечье. Сквозь тонкую ткань сорочки чувствуется, что у принца лихорадка. – Это серьёзное обвинение.
– В подлости? – Гамлет едко хмыкает. – Ничего серьёзного, друг мой. По-настоящему серьёзные обвинения нельзя предъявить всему человечеству, не так ли?.. Ах да, чуть не забыл. Держи, – нервные пальцы принца ненадолго зарываются в карман и извлекают мятое письмо. – Передай ей. Офелии.
– Дочери Полония? – зачем-то уточняет Горацио. Гамлет невозмутимо кивает. Горацио только теперь замечает сломанную печать. И полудетский почерк – совсем не причудливые угловатые штрихи Гамлета. – Но… это ведь её письмо.
– Да.
– Вы прочитали и возвращаете? – новый кивок. – Без ответа?
– Зачем же спрашивать об очевидном? – раздражённо бросает Гамлет. На лице у него – тени и пятна бессонной ночи; почему-то Горацио приходит в голову, что ответ всё-таки был написан.
– Это оскорбит её, мой принц.
– Её?.. О нет. Разве что расстроит.
– Вы хотите этого?
– Вовсе нет, но что поделаешь? Правда часто расстраивает, иначе люди не были бы собой… Прекратим этот разговор: нам пора возвращаться, – Гамлет приказывает одними глазами, и Горацио, повинуясь, прячет письмо. – Мне грозит опасность, Горацио. Ты со мной?
«Я умру за Вас», – хочет сказать Горацио, но у него не поворачивается язык.
– Конечно. Что я должен делать?
– Встретимся в полночь на стене замка. Южная смотровая площадка. Это срочно; обязательно будь там.
Он разворачивается и уходит, как ни в чём не бывало – тонкая, сутулая фигура в чёрном. Горацио смотрит ему вслед.
Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Так всех нас в трусов превращает мысль…
Скончаться. Сном забыться. Уснуть… И видеть сны?
Горацио уже ничего не видит – и видит всё сразу. Звёзды, вышитые на пологе кровати, вдруг становятся ближе; их холодный мертвенный свет заливает всё.
Горацио, ты лучший из людей, с которыми случалось мне сходиться.
Старик жадно хватает ртом воздух. Холодный свет мешает дышать.
Откуда ты знал?..
«Будь свободен», – прошептал принц за мгновение до того, как его сердце остановилось. Это было для него, для одного Горацио, не слышное остальным. Постскриптум к завещанию. Просьба жить – или освобождение от присяги?
Через много лет Горацио понял. В тот день, утратив Гамлета, он действительно стал свободным. Служение больше не висело над ним: он не был тенью, пусть даже тенью грустного полубожества. Он был свободен и одинок.