Итак, три года спустя после нашего бегства из Португалии совершилось мое бракосочетание с Эухенией в Анвере и по кальвинистскому обряду — впрочем, и ей и мне были глубоко безразличны все эти церемонии, мы лишь старались соблюсти приличия. Вскорости мы уехали на Яву, где я прожил два года мирно и счастливо.
Эухения родила мне двоих детей, но после рождения второго ребенка скончалась; произошло это в День Святого Креста в году тысяча шестьсот четырнадцатом. Остался я один с малышами на руках, еще раз убеждаясь, что рожден быть целью и мишенью для стрел злосчастья; о, как горько я сокрушался, как проклинал
злую свою планиду; тогда же я принял решение никогда больше не вступать в брак и, понимая, что мне с детьми возиться невозможно, отдал их на воспитание одной вдове-голландке, снабдив ее изрядной суммой денег, дабы растила их в довольстве и сытости, пока я за ними не приеду, что я обещал сделать, как только найду и полюблю женщину, которая захочет их воспитывать, хотя в душе решил никого не искать.
От должности управляющего я отказался и поступил в войско компании, а было оно у нее немалое и не уступало войску иного государства. Сражался я в его рядах целых два года, главным образом против пиратов китайских и малабарских, но также и против испанцев, ибо перемирие соблюдалось только в Европе.
Поскольку голландским языком я владел как настоящий голландец, все, кто меня знал в те годы, считали меня уроженцем Анвера, что было верно, однако никто не догадывался о моем пребывании в Испании.
Через год после смерти Эухении я был ранен в бою, в котором голландцы нанесли поражение испанскому флоту у берегов Малайского полуострова, благодаря чему за ними осталось исключительное право торговли с Китаем, Сипанго и другими государствами Востока.
В ратном деле я весьма отличился своей храбростью, ибо мне, несчастнейшему из несчастных и в первое время полубезумному от горя, жизнь была ничуть не дорога — я дрался с такой отвагой, что снискал всеобщее уважение, и в том же году меня поставили капитаном Урки ’, вооруженной сорока пушками.
Не скажу, чтобы солдатская жизнь мне так уж нравилась, нет, не такую бы я избрал по своим склонностям, однако тяготы ратного дела мешали мне слишком задумываться о своих злоключениях, и жил я с мыслью, что, даст бог, когда меньше всего об этом буду думать, случай сведет меня со смертью и избавит от желания наложить на себя руки; но вот некоторое время спустя после упомянутого сражения наш флот пришел во французский порт Гавр с грузом пряностей и кофе, взятым на Яве, и вдруг писец судна, которым я командовал, обнаружил, что замки сундука, в коем хранилась казна компании, взломаны и оттуда исчезли три кошеля, битком набитых жемчугом из Малабара, стоившим много тысяч флоринов. Тотчас я приказал произвести осмотр и обыск на
1 Урка — старинное испанское большое судно.
всем судне и вскрыть тюки с товаром, но, хотя мы обыскали все, вершок за вершком, жемчуг не был найден.
Адмирал нашего флота принадлежал к семье Ван ден Фоорт из Роттердама, которая, по причине коммерческих распрей, состояла в давней вражде с моими родичами; вдобавок года за два до того мой дядя Теодор выдвинул обвинение против вышеупомянутого адмирала, заявив, что, командуя флотом, тот допустил какие-то злоупотребления, заботясь более о преуспеянии своего семейства, чем об общих .прибылях компании.
Итак, когда мы, на исходе январского дня, бросили якорь в порту Гавра и убедились, что жемчуг исчез, я, приказав никого не выпускать на берег, велел везти меня в шлюпке к флагманскому судну, дабы сообщить о прискорбном происшествии. Адмирал выслушал меня с весьма недовольной миной и заявил, что сейчас же поедет со мною на урку; когда мы поднялись на судно, он попросил оставить его наедине с писцом в моей каюте, и они довольно долго там беседовали. Затем он приказал писцу удалиться, а мне войти, и со многими экивоками и извинениями сказал, что, пока я ездил на флагманское судно, кто-то, мол, донес писцу, будто видел, как я заходил в его каюту, когда он ненадолго вышел оттуда пересчитать тюки, которые нам предстояло выгрузить в Гавре. Я возразил, что человек, сказавший такое, сущий лжец и клеветник, ибо у меня и в мыслях никогда не было заходить в каюту писца, но тут адмирал, притворяясь, будто не слышит моих возражений, сурово сказал, что, поскольку на всей урке моя каюта была единственным местом, где еще не искали украденный жемчуг, я сам должен распорядиться обыскать ее, а ежели я этого не сделаю, тот самый человек, который сделал навет писцу, выдвинет свое обвинение против меня уже в Голландии, и в компании подумают, что я вор и что он, Ван ден Фоорт, покрывает мои бесчинства.