От гнева я готов был рвать на себе бороду, но, ничего но поделаешь, надо было доказать свою невиновность, и в конце концов я дал согласие на обыск моей каюты, но с условием, что учинят его в присутствии только адмирала и писца, не желая других свидетелей подобного бесчестья, против чего Ван ден Фоорт не возражал.
Пока писец рылся и копался во всех углах каюты
и в моих вещах, я думал о том, какую месть избрать, когда узнаю, кто этот сукин сын, посмевший возвести на меня такой поклеп, и, когда мне показалось, что обыск уже подходит к концу, писец вдруг вынимает доску в одной из стенок каюты и достает оттуда те три кошеля. Меня будто молнией озарило, я понял вмиг, что эта хитрость была задумана адмиралом и писцом вместе; первый желал навредить семейству Ван ден Хееде, моим родичам и поручителям, а второму хотелось отомстить мне за холодное к нему отношение, ибо, сколько он ни набивался мне в приятели, ему не удавалось завести со мною дружбу, как то было с прежним капитаном урки, с которым он, в полной безнаказанности, вместе занимался воровством, отчего и знал про тайник в капитанской каюте. В мгновение ока я смекнул, что слова о ком-то, кто меня будто бы обвинил, не что иное, как коварная выдумка обоих; и все это представилось в моем мозгу прежде, чем адмирал успел изобразить на своем лице притворное удивление; мигом сообразив, что теперь никто не поверит в мою невинность, я пронзил шпагой его грудь, а левой рукою приставил ко лбу писца пистолет, пригрозив, что ежели он не исполнит в точности мои приказы, то простится с жизнью. Все было для него так неожиданно, что он страшно перетрусил. И этот его страх и колебания погубили его окончательно — приказав ему повернуться ко мне спиной якобы для того, чтобы я связал ему руки, я кинжалом полоснул его по шее. Оба скончались мгновенно, даже не успев охнуть; я же взял большой мешок, сунул туда три кошеля с жемчугом да еще пять набитых флоринами, все мое состояние, и, выйдя с мешком из каюты, приказал двум матросам везти меня на шлюпке. Я спустился на нижнюю палубу, где находился лейтенант, и сказал, что по приказу адмирала ему с десятком солдат надлежит отправиться обыскать гальюн, взламывая доску за доской, ибо адмиралу, мол, дали знать, что уворованное спрятано именно там; альфересу же я объявил, что он должен охранять каюту, дабы никто не помешал адмиралу и писцу, который намерен во всех подробностях, черным по белому, описать обстоятельства пропажи. В шлюпке я приказал обоим матросам грести туда, где стояло на якоре наше сторожевое судно. Было уже темно, вдобавок лежал туман, и с других судов нашего флота меня не могли увидеть. Альфересу, командовавшему сторожевым судном, я велел поднять паруса и выходить из
порта — мне, дескать, приказано отвезти послание в Гаагу, что при попутном ветре на этом, самом быстроходном в нашем флоте, судне можно было выполнить за трое суток. Когда мы удалились уже мили на две, так и не услышав пушечного сигнала тревоги, который должны были дать на нашей урке, обнаружив двух убитых и совершенное мною похищение, я, убедись, что уже никто выстрела тревоги не сможет услышать и не догадается о моих планах, отозвал в сторону лейтенанта и приказал ему направляться в Дувр, куда мы могли приплыть за полтора суток. Я сказал ему, что там сойду на берег, дабы передать секретнейшее послание в Лондон, а он должен остаться командовать этим судном до самой Гааги и там доложить чиновникам компании, что, мол, в Гавре некие французские купцы предложили превосходную цену за весь груз кофе, которым были забиты четыре урки, и потому адмирал решил не выводить флот из этого порта, пока сторожевое судно не вернется с известиями из Голландии; проходя же через пролив, он, мол, должен вторично зайти в Дувр, где я буду его ждать, дабы возвратиться в Гавр.
Я лгал так складно и убедительно, что альфересу и в голову не пришло заподозрить дурное.