его дворец, он пожаловал мне место командира гвардии — мне предстояло сменить некоего Тироля, который, перетрусив при виде разъяренной толпы, попросту сбежал, освободив таким образом свою должность. А на следующий год, во время другого мятежа, я, усмиряя толпу бунтовщиков, лишился передних зубов, и вся нижняя челюсть осталась с тех пор у меня скособоченной. Много ран получил я тогда, хворал тяжко, и пришлось несколько дней провести в лазарете, где некий лекарь, недавно прибывший с Кубы, осматри
вая мои раны, узнал меня и поспешил донести властям, что я, мол, не кто иной, как опасный преступник и предатель Эрнан Диас Мальдонадо; едва я опамятовался, меня без долгих слов схватили служители инквизиции, сколько я ни божился, что я вовсе не тот, о ком говорит лекарь. Он же столь яростно настаивал и требовал моего ареста, что, хотя никаких иных доказательств, кроме его слов, не было, отстоять меня не удалось, и служители инквизиции порешили отправить меня в кандалах на Кубу, дабы тамошние их коллеги сами рассудили, как со мною поступить. И вот, как было сказано в предыдущей хорнаде, меня повезли на торговом фрегате, закованным в кандалы и цепи, и я уж совсем пал Духом.
Стоял месяц ноябрь двадцать пятого года; ваша милость, разумеется, помнит, что в эту пору голландский Флот, прекратив осаду дона Хуана де Аро в Пуэрто-гико, подошел к острову Пинос, и четырнадцать кораб-
лей под началом корсара Баодайно Энрико — а на их языке он звался Бовдойн Хендрик — стали на якорь у упомянутого острова, дабы подкараулить испанский флот с грузом серебра, который, выйдя из гавани Веракрус, должен был, как обычно, зайти в Ла-Абану. И лишь только Баодайно сообщили, что в этих водах появился наш фрегат, он приказал его захватить; были спешно отправлены два сторожевых суденышка, каковые они на своем наречии именуют «яхтами», оба вооруженные пушками, и фрегат они захватили, не встретив никакого сопротивления.
Когда узнали, что я фламандец, и услышали, что я говорю по-голландски как уроженец того края, сам Баодайно пожелал узнать, по какой причине я оказался на испанском судне в столь бедственном положении, кругом в железах. Сказать, будто я бежал из плена, я не мог — меня сразу же выдали бы мои холеные руки и щиколотки без язв; не мог я также объявить, будто меня схватили как пирата, ибо в таком случае я был бы осужден грести на одной из шести галер, коими Его Величество располагает в Индиях; итак, молниеносно прикинув все обстоятельства, я заявил, что зовут меня Пиет вал ден Хееде, что родом я из Анвера, города во Фландрии, и что я выполнял секретнейшие поручения Соединенных провинций, а именно, в совершенстве владея испанским языком, я, мол, был послан как лазутчик, дабы извещать о всех событиях и военных стычках в Новой Испании и в Тьерра-Фирме; для исполнения таковых заданий я-де прикидывался испанцем, пока некий лекарь не донес трибуналу инквизиции, будто я знаменитый преступник, убивший в Ла-Абане священника, в чем я, дескать, ни сном ни духом не повинен; и так как сержант-испанец, под чьим надзором я был отправлен, подтвердил мои слова, зная лишь то, что он мог знать, мне удалось выдать свою ложь за правду и снискать доверие; короче говоря, я сумел ловко выкрутиться из весьма затруднительного положения, и отныне сам Баодайно изволил беседовать со мною, расспрашивая о том, как я жил в Анвере, Гронинге, Амстердаме, о моих плаваниях на службе в Ост-Индской компании и о людях, с которыми я встречался, а также о моем пребывании на Яве и в голландском войске и о битве у Малайского полуострова; в конце концов его сомнения рассеялись, он убедился, что я говорю чистейшую правду, и приказал меня освободить, после чего стал выспрашивать
у меня, что мне известно о флотилии с серебром. У него были сведения, что в этом году флотилия выйдет раньше обычного, и он пребывал в уверенности, что отправится она из Веракруса, однако я сказал ему, что дело обстоит вовсе не так,— еще, мол, не прибыл галеон с Филип- i пин, шедший из Манилы, в Акапулько, о чем незамедли- | тельно сообщают вице-королю, ибо корона весьма заинтересована в восточных пряностях и драгоценностях; I по множеству причин я точно знал, что флотилию будут грузить и отправлять еще не скоро, и убеждал корсара, что, по имеющимся у меня сведениям, серебро не будет отправлено до следующего лета,— так уж, мол, заведено; мои слова вызвали у Баодайно превеликую досаду, и он снова заподозрил, что я ведь мог и неправду сказать, поскольку прежде ему докладывали совсем иное; однако человек он был благоразумный и, покуда не । имел возможности установить истину, послал меня матросом на их урку для испытания и для того, что- । бы время само определило, говорю ли я правду или лгу.