Даже сейчас я не думаю, что поступил разумно, избрав в ту страшную минуту жизнь,— ведь оказаться распятым меж четырех шестов на пустынном острове — это, ежели не вмешается десница Божия, верная гибель, и нынче я бы тысячу раз выбрал мгновенную смерть, нежели во второй раз оказаться привязанным к шестам, в полном одиночестве, на пустынном берегу. Да, я совершил неосторожность, я был повинен в злоречии, но случилось это не потому, что я не знал о повадках и жестокости Тернера, а по несдержанности моего нрава, каковая доставила мне в жизни столько злоключений.
Во все тяжкие минуты, и в тюрьмах, и под гнетом горя, я всегда рисовал себе в воображении мою мать, Эухению, дона Хуана, всех любимых мною существ, представляя их себе так ярко и отчетливо, как они были в жизни, и в стремительном потоке воспоминаний мне, терпевшему муку крестную, являлись также со всей отчетливостью гнусные образы моего брата Лопе и дона Франсиско де Перальта; просто удивительно, сколь
подробно видел я нежное лицо матери, гладящей мои детские кудри, говорящей нежные слова, читающей вслух Священное писание. О, как огорчилась бы моя матушка, узнав, что ее дорогой сыночек окажется в столь дальних и диких краях, что будет он жестоко изувечен и обречен на мучительнейшую смерть! И каковы должны быть ее терзания, ежели она из вечной своей обители видит, до какого состояния довела меня злая судьбина: язык отрезан, челюсть свихнута, зубы выбиты, лицо изуродовано страшными шрамами! О, сколь горько оплакивала бы она тщетность своих стараний вырастить меня добрым христианином и порядочным человеком! Бедная моя матушка! И схожие мысли возникали у меня, когда мне мерещились моя жена Эухения, дон Хуан и мои покинутые малыши, воспоминание о коих повергало меня в такое горе, что я желал лишь одного — немедленной смерти.
От жажды, усугубленной солеными и клейкими сгустками собственной крови, я временами впадал в беспамятство, а нещадно палящие прямо в лицо лучи солнца причиняли добавочные мучения. Когда ж я приходил в себя, то слышал дорогие голоса, слышал звуки речи, столь давно позабытые: мне что-то говорили по-фламандски, по-португальски, по-испански, но эти речи не утешали меня, а, напротив, еще пуще огорчали — ведь я был убежден, что, будь дорогие мне люди живы, они бы с ужасом отвернулись от меня из-за того, как я надругался над своей жизнью; но, сколь ни странно покажется это вашей милости, воспоминание о моем брате Лопе, о доне Франсиско де Перальта и о мести моей им обоим приносило мне некое облегчение, и, когда я их себе воображал, мне чудилось, будто грехов У меня убавляется, потому как именно из-за них, этих негодяев, я и стал злодеем, стал отщепенцем, отрекшимся от единственной истинной религии, да и от всякой другой, стал нарушителем законов, бесчестным человеком, тогда как в юности я ведь намеревался вести жизнь добропорядочную и честную; воспоминание о тех двух негодяях, как и о Тернере, приводило меня к мысли, что не я один виноват в своих преступлениях. С сокрушением признаюсь, что в том страшном положении, в каком я очутился, я утратил последние остатки страха Божьего и сказал себе, что его, Господа, нет и никогда не было; ведь ежели бы он суще-
ствовал и знал, что натура у меня от природы миролюбивая и что я желал вести образ жизни примерный и полезный людям, а при этом низверг меня в пучину моего безудержного гнева и в сии места кромешные, где бродят лишь люди разнузданные, одержимые грехом отчаяния, грех же сей есть грех сатанинский; да ежели бы Бог существовал и довел меня до всего этого умышленно, я бы тысячу раз предпочел проклясть его, но уж никак не чтить, ведь в душе я-то знаю, что остался таким же, каким был прежде, в том, что касаемо честности и добрых чувств.
И еще в те страшные часы я много вспоминал, какой мир, бывало, царил в моей душе, сколь радостно было жить, как хотелось делать добро всем вокруг в годы моего супружества с Эухенией; и хотя я не сомневался, что жизни моей пришел конец, я твердо верил, что многие мои преступления, например, то, что я освободил Антонио и целую ораву галерников, посадил на кол альгвасила, рассек пополам черепа девятерых беззащитных испанцев, что все эти грехи, вместе взятые, менее тяжки, нежели зверства, совершенные против богемцев, в каковых я получил отпущение от Святой нашей Церкви, и поныне тоже пребываю в убеждении, что нет большей несправедливости и большего безумия, чем в делах военных.