службе у Вест-Индской компании, что ему было ни- ' сколько не в тягость, а просто развлечением и забавой; из дальнейшего будет видно, что он сумел найти способ ' и хитрость, чтобы получать от голландцев еще и другую i преогромную пользу.
Он мне сказал, что голландцы зовут его Паулусом, J потому как он им назвался именем Пабло, и тут я мигом вспомнил, что мне доводилось слышать о таком человеке, когда я служил у Баодайно, но в то время основная [ часть их флота уже ушла из этих мест осаждать Пуэрто- ! Рико, а затем Ла-Абану, и, как мне рассказал Памбеле, [ здесь оставили только сторожевое судно да три галеона, каковые тоже вскоре ушли вслед за возвращавшейся в Голландию эскадрой. Уже целый год голландские корсары не подходили к его острову, и у бедняги Пам- । беле не оставалось никаких съестных припасов, кроме тех, которые ему щедро доставляло море, а чтобы сберечь остатки соли, он снова начал солить свое жаркое । золою; и все же он неизменно надеялся и убеждал меня, что скоро-скоро голландские пираты появятся i снова. )
До чрезвычайности мучила меня немота и невоз- ' можность общаться с Памбеле, а объясняться знаками он никак не мог научиться — поэтому из моих ' вопросов он почти ничего не понимал. Как-то я целую неделю пытался у него спросить, что его побудило меня спасти, но все было тщетно, он меня не понимал, и тогда я, чтобы заглушить снедавшую меня тревогу, а отчасти чтобы скоротать время и чтобы ум мой не заплесневел от молчания, надумал обучить его читать. Жестом позвав его идти за мною, я подвел его к такому месту берега, где песок был влажный и твердый, попросил следить внимательно и, взяв в руку камешек, нарисовал глаз. Знаками я спросил у него, что это такое, и он ответил, что глаз. Тогда я нарисовал крыло, Памбеле и его узнал; затем я изображал всякие Другие предметы, и он ужасно веселился, полагая, что это такая игра. Наконец я над каждым рисунком начал писать буквы, название предмета, но прошло не меньше Двух дней, пока негр сообразил, что это вовсе не игра, но что я пытаюсь научить его читать, чтобы мы могли объясняться; таким образом, когда я написал слова «око», «нос», «рот», «нога», изображенные на рисунках, и показал жестами, как только мог, в чем суть, он наконец понял, что вся хитрость чтения состоит в про-
стом приеме сочетания одних звуков с другими, чтобы образовалось слово; тут он выказал величайшее усердие, читал и перечитывал мои надписи, и так увлекся чтением слов на песке, что едва не позабыл о том, что надо рыбу ловить и еду стряпать-; всего через два месяца он уже бегло читал все, что я писал на песке. И как же он радовался, что может со мною общаться! И тому, что я мог отвечать на все его вопросы, а он меня прямо засыпал ими, целые дни от рассвета до темноты пролетали у нас незаметно за этим занятием. Весьма обрадовался Памбеле также тому, что мне пришлось плавать с Баодайно Энрико, и однажды он наконец задал мне вопрос, которого я давно ждал — как же, мол, так получилось, что я связался с теми английскими пиратами.
Я решил повести себя с ним так же, как когда-то с доном Хуаном Алькосером, и, отчасти чтобы убить время, отчасти же не желая кривить душой перед человеком, спасшим мне жизнь, я больше недели писал ему палкой на песке и очень подробно представил всю историю моей жизни, каковую ныне излагаю, исповедуясь вашей милости.
Когда я кончил, Памбеле мне сказал, что грехов у меня, конечно, много, однако то, как я спас дона Хуана и помог Антонио из Кадиса, свидетельствует о моих добрых чувствах, у самого же Памбеле они были так благородны, что повесть о моих бедах и злоключениях то и дело исторгала слезы из его глаз.
Через некоторое время нам наскучило писать на песке, под палящим солнцем, и я придумал перейти на другой способ общения: потратив несколько недель на упражнения, я сумел обучить Памбеле языку жестов — теперь, немного наловчившись, мы могли преотлично болтать. И это было до чрезвычайности удобно — мы могли разговаривать и в пещере, и на скалах, и плавая в шлюпке; для меня, по сути, это было и утешением и развлечением, я придумывал вместо букв сотни жестов, гримас, изображавших целые слова, разумеется, такие, какие требовались в нашем повседневном обиходе, обозначавшие наши орудия труда, утварь, одежду, разные породы рыб, животных, виды судов, нации, деревья и прочие растения — короче, к концу августа беседы наши проходили очень живо, без всякой заминки.