Высадились мы на нашем пляжике, когда уже стемнело, однако засады я не опасался, ибо позаботился сосчитать пиратов и убедился, что те же девять человек, отправлявшиеся с Папайяля, все до одного возвратились. Наш-то остров был побольше и поприветливее Папайяля, там куда удобнее было охотиться на рыбу с копьем, а теперь это для них был единственный возможный способ, так как, по моему распоряжению, им не оставили ни одной удочки или сети, ни веревки какой-либо, и, конечно, голод весьма скоро вынудил бы их перебраться на наш остров; полагая, что я там один, они, разумеется, не замедлят повести на меня атаку, возможно, в эту же ночь, думал я, зная бесстрашие Тернера. Я предположил, что они соорудят из досок и лиан какой ни на есть плот и, пользуясь веслами и парусами с затонувшего бота, отправятся следом за мною. Я, правда, не знал, скольких убил выстрелами из аркебузов, но прикидывал, что сделал не способными сражаться самое малое трех человек; они-то, разумеется, были уверены, что стоит им высадиться на нашем острове, и в конце концов они меня отправят на тот свет. Что я тут один, в том они не сомневались, Памбеле на Папайяле не оставил следов,
потому что там не было песка, бегство наше мы совершили вплавь, и в шлюпке они видели меня одного. В этом и было мое огромное преимущество, в том, что они не знали, что нас двое и что мы куда лучше вооружены, чем они,— могло ли им прийти в голову, что у нас есть шесть аркебузов и двадцать два двухфунтовых ядра.
Когда мы причалили к нашему острову, я попросил Памбеле пройти по воде вброд, считая шаги до того места, где он уже не будет доставать дна, и он насчитал около тридцати пяти шагов от берега. Зная, что аркебузы стреляют почти на двести шагов, я рассчитал, что коль пираты явятся на плоту и мне удастся точно прицелиться, то им придется спасаться вплавь, а значит, порох у них замокнет и мы, пустив в ход арбалеты, легко с ними разделаемся. И только на третье утро Памбеле, стоявший в дозоре на утесе, разбудил меня известием, что приближается плот, а на нем пять человек, и идет он со стороны Фок-мачты, потому как Дует сильный западный ветер и у них на двух шестах натянут парус.
Шесть наших аркебузов, спрятанных в прибрежных зарослях, были наготове. Когда плот приблизился к берегу шагов на полтораста, мы дали залп, да так удачно, что два последние ядра угодили совсем близко от плота, и пятеро пиратов, устрашившись и не желая, чтобы их захватили всех вместе, кинулись в воду. Тернер, видя, что мы приветствуем их прибытие столь мощным орудийным салютом, наверно, приказал своим молодчикам рассредоточиться: чтобы одни плыли на запад, а другие на восток — и выходили на остров в разных местах с целью взять меня в кольцо.
Как мы загодя условилгись, Памбеле, захватив два меча и арбалет, поплыл на одной из шлюпок вдоль западного берега, а я с таким же оружием в другой шлюпке вдоль восточного. Памбеле удалось убить в воде двух человек, третий же сумел удрать в сторону пляжа. Я убил одного, а у Тернера отнял шпагу, полоснув ножом по его запястью, когда он, уцепившись за борт моей шлюпки, пытался пронзить меня ею. Тотчас я схватил его за волосы и, накинув ему на Шею заранее при готовлен кую петлю, потащил его на уксире. На нашем пляже мы сразу заметили следы того пирата, который скрылся в зарослях; надев на
Тернера ручные кандалы и привязав его к дереву, мы с Памбеле углубились в чащу искать беглеца; не прошли мы и ста шагов, как Памбеле обнаружил его и хотел было пустить в него стрелу из арбалета, но я подал ему знак не убивать. То был цирюльник, и я весьма возрадовался, что захватил его живым.
Наконец-то в моих руках были негодяй Тернер и главный его подручный. Каким бы способом я их ни прикончил, даже самым мучительным и кровавым, ненависть к ним за то, что они меня лишили дара речи, не была бы утолена; меня обуяла такая жажда всласть поиздеваться над Тернером и полюбоваться на его мученья, что я, нарочно медля, стал осуществлять план, давно мною взлелеянный в воображении.
Я велел цирюльнику залечить Тернеру рану на запястье, и тот взялся за дело: промыл ее морской водой, обсушил, затем, попросив немного пороха, присыпал им рану, поджег и, наконец, обвязал ее лоскутом, оторванным от собственной сорочки, — Тернер все вытерпел, не моргнув глазом и не отводя взгляда от моего лица, и я должен сказать, что смотрел он даже не с ненавистью, а с каким-то страхом, вероятно, дивясь столь доброму обхождению. Когда рану перевязали, я велел снять с Тернера кандалы, которые были надеты ему на руки, и закрепить их на его щиколотках, и когда негр, исполняя мое приказание, нагнулся, англичанин дал ему пинка в живот — тут Памбеле вмиг распрямился и полоснул англичанина ножом по лицу, так что тот без памяти повалился наземь; когда ж очнулся, то был уже привязан к дереву, а цирюльник — к другому .