Деньги, затем ожидание ребенка, его рождение — все это делало жизнь сравнительно сносной. Хулия — славная женщина, но чрезмерно приверженная условностям, она неспособна понять никаких сложностей моей жизни. Пока я видел в ней мать своего сына, мы были до скучного счастливы. Помните, как жил Гоген в Лондоне? Две-три дружеские семьи, хождение в гости, карты, иногда в конце недели поход в «Эль Тигре», в «Мар дель Плата», в кабаре или в кино,
приятельские отношения с сотрудниками, беседы о футболе и о делах. Хулия — дочь состоятельного адвоката из Мендосы, связанного с людьми Фрон-дней. ' Я с ней познакомился через несколько месяцев после возвращения в Буэнос-Айрес, и в декабре мы поженились, однако после смерти ребенка она превратилась в настоящую мегеру. Вместо того чтобы еще больше полюбить детей, она их возненавидела — и детей, и их матерей. В общем, мы расстались.
Вначале я пытался утешиться, полагая, что вся проблема для меня состоит в том, чтобы найти другую вполне здоровую женщину и завести несколько детей. А пока я вернулся в «Партенон», целую неделю ходил пьяный и продул кучу денег в рулетку в «Мар дель Плата». Месяц не появлялся в конторе, а когда пришел, то главный управляющий прочел мне нотацию. Я ему ответил, не стесняясь в выражениях, и ушел, хлопнув дверью. Да я бы и дня больше не выдержал этого фарса с эффективной продажей, с целодневными разговорами о холодильниках, кредитах, амортизациях и т. п.
Да, падре, такой путь, чтобы остепениться, был пустой химерой. И я думаю, что, даже обзаведись я детьми, подобная жизнь все равно мне бы прискучила. Вдобавок, я уже не хочу рисковать, не хочу потомства: я знаю, что буду жить в постоянной тревоге, опасаясь болезней или несчастного случая.
И я снова впал в абулию. С неделю пролежал в своем номере, не имея сил даже пойти помыться. Несколько раз пытался выйти на улицу, чем-нибудь заняться, но все кончалось тем, что я валился снова на кровать. Я затыкал газетами щели в дверях и окнах, чтобы не проник ни один луч света. Такое со мною уже было в Германии, и я знал, что это может быть серьезно. Меня осаждала мысль о самоубийстве. Будь У меня в номере оружие, очень возможно, что я бы застрелился. Но что интересно, падре,— я больше не страдал. Мною овладела летаргия, полное безразличие. Мне казалось, что и я, и все мои проблемы — это что-то внешнее, ко мне не относящееся.
Однажды мне все же удалось подняться. Я побрился и вышел на улицу. Очень трудно было при-
1 Фрондиси Артуро (р. 1908) — аргентинский государственный и политический деятель, президент в 1958—1962 гг.
выкать к свету. Попытался поесть, но не мог. Пошел по улице Корриентес и вдруг увидел лицо, напомнившее мне Грасиэлу. После многих лет я вновь о ней вспомнил, и мне захотелось ее увидеть.
В тот же день я поехал в Монтевидео, однако Грасиэлы в Уругвае уже не было. Ее бывший муж увез ее в Бразилию. Денег у меня оставалось еще достаточно, и я принялся их транжирить со своими прежними собутыльникалАИ из монтевидеанской богемы. Ни к Лучо, ни к Карлитосу идти не хотелось. Зачем? О чем я буду с ними говорить? Об Александрии? Я стал якшаться с самыми деклассированными типами. Просадил много денег в «хенералу», играя в разных кафе на площади Индепенденсия, зато научился в нее играть. Этим я жил несколько месяцев. Главное, я научился выигрывать, оставляя своих партнеров в убеждении, будто выиграл я благодаря удаче, не ловкости. А это великое искусство, падре. Если бы мне еще очень хотелось жить, думаю, что я мог бы этот принцип генерализировать, применить его к своему знанию мира и людей, мобилизовать все лучшее из своих иезуитских запасов и достигнуть всего, что может мне предложить сей мир,— однако моя воля больна. Единственное, что меня трогает,— это дети. Порой охватывает желание посвятить им остаток своей жизни, но все, что приходит в голову в этом плане, кажется мне негодным. Кроме того, пугает мысль о «нормальной» жизни. Я не смог бы работать по расписанию и притворяться, будто чту принципы, которых у меня уже нет. Право, не могу придумать ничего толкового.