Как-то я познакомился с доктором Саморано, психиатром несколько богемного склада, любителем шахмат, который посещал кафе «Армония». Странный тип. Проговорив со мною сорок восемь часов, он меня убедил, что я сумасшедший, и предложил свои услуги. Я согласился и вместе с ним отправился в Колонию-Этчепаре, где он работает уже много лет. Живу здесь вот уже три месяца. И в этой среде я, вместо того чтобы убедиться в своем безумии, усомнился в здравом уме всех остальных. Самого доктора Саморано застали на прошлой неделе рано утром в тот момент, когда он мочился в буфете в столовой, где стоит посуда для медперсонала. И директор от него не отстает. Фамилия директора —
Де ла Льоса. Он придумал метод лечения «трудотерапией», который состоитцглавным образом в том, что пациентов запрягают по нескольку человек в повозку, и они выполняют работу тягловых животных. Сам он убежден, что результаты замечательные, однако убедить в этом своих сумасшедших ему не удается. Тут уже было несколько попыток его убить. Эксгиби- , ционист Кеведито, который по четвергам, в день посещений, обнажался и пытался взлететь на Луну, неистово носясь по двору с пронзительным визгом, сделал попытку его убить по наущению других. Он кинулся душить врача, когда Де ла Льоса спускался с крыльца своей канцелярии,— пришлось четверым парням его отрывать. Беднягу Кеведито отправили в корпус для буйных, там он во власти санитара Контурен, славящегося своей свирепостью. Недавно этот Контурен убил одного кататсника. Вознамерился заставить беднягу встать с пола и столько пинал ногами, что тот отдал богу душу. Невтерпеж стало, говорил Контурен, что этот тип совсем не двигается, и он поклялся, что заставит его побегать. И несчастное существо, жалобно стеная, скончалось от паралича сердца. Контурен отделался выговором. Что сейчас происходит с Кеведито, я даже не хочу узнавать.
И все же, несмотря на эти повседневные ужасы, Колония-Этчепаре не лишена привлекательности. Расположена она на берегу Санта-Лусии, на территории в семьдесят гектаров, пейзаж истинно буколический. После полудня здесь всегда веет благоухающий ветерок и вечерами над рекою, сквозь ветви плакучих ив, алеют дивные закаты.
Мы, пациенты, делимся на контактных, спокойных и буйных; то есть на полубезумных, вроде меня, и тихих и буйных сумасшедших. Взаперти деожат только последнюю категорию, в бараках тюремного, мрачного зида. Полубезумные и тихие, по причинам различного рода, избавлены от трудотерапии и могут свободно передвигаться в пределах Колонии. Напри-м^р, мы можем в любом месте развести ночью костер, пить мате, жарить мясо. Иногда целой компанией отправляемся на долгие прогулки. И странная вещь, падре,— сходимся вместе мы не для того, чтобы беседовать, а чтобы просто говорить вслух, и каждый разговаривает сам с собой. У каждого в руках палка вроде трости. И эта палка — необходимый атрибут наших
прогулок. Без палки никто не ходит. Одновременные удары палок помогают всей группе идти дружным шагом. Это придает нам единство, а хором звучащие монологи напоминают как бы молитву, бесконечную ритмичную литанию. Порой мы встречаем другую такую же говорящую группу. Никто ни на кого не смотрит, ни с кем не здоровается. У каждого безумного свой конек. Палка вдобавок служит нам для того, чтобы чертить на песке изящные узоры, как то делали щеголи начала века; иной раз помогает отбиться от случайно встреченного буйного, помешать угли в костре, сбить с дерева-дичка фрукт, разворошить норку ласки, и при разговоре тоже удобна — рука занята, можно указывать на красоты пейзажа.
Прощайте, падре. Пришли звать меня на прогулку. Через полчаса солнце начнет садиться за прибрежные ивы. Облака плывут высоко, небо на горизонте чистое.
Прощайте.
Бернардо.
ТРЕТЬЕ И ЧЕТВЕРТОЕ ПОСЛАНИЯ