В 1965 году Бернардо разделил свою деятельность на две сферы: первая — поиски людей, способных отдаться его заведению и вдохновиться его педагогическим мистицизмом, и вторая — с помощью афер Бласа Пи и его компании обеспечение школы прочной экономической базой, на которой можно будет учредить другие аналогичные заведения. Думаю, что вот это и была утопия. Конкретный педагогический эксперимент, пусть и с налетом некоего идеалистического лиризма, был делом осуществимым. Речь шла о том, чтобы воспитать подростков, которые, выйдя из Кинты в шестнадцать лет, были бы подготовлены к самостоятельному существованию, к трудностям жизни, как взрослые люди. У каждого будет какое-нибудь ремесло при среднем образовании самого высокого качества, по крайней мере, один иностранный язык и, главное, выработанная за десять лет личная дисциплина. Бера в свои силы и убеждение, что где-то в тылу у них всегда будет любовная поддержка Кинты, должны были обеспечить им успех в любой области человеческой деятельности. Надо еще иметь в виду, что жизнь в Уругвае тех времен была относительно нетрудной. Бернардо вдобавок предусмотрел создание фонда университетских стипендий и особую систему опекунства — окончившие высшее учебное заведение, исполняя данное ими обязательство, должны были экономически поддерживать своих младших соучеников, поступавших учиться после них. Не буду здесь говорить о его проекте в целом, рассчитанном на тридцать лет вперед, иначе нам придется остаться здесь ужинать. Но, могу вас уверить, Бернардо намного превзошел Томаса Мора. Вс всяком случае, лейтмотивом его рассуждений была любовь к детям как полное оптимизма проявление любви к будущему человечества; отчасти в толстовском духе, тут, конечно, было некое бегство от действительности, некая идеалистическая мечта, а по сути, то было выражение протеста и осуждения современного человечества, каково оно есть на деле.
Вы правы, отрицать это было бы бессмысленно; я уже говорил, что я сам уверовал в его проект, уверовал полностью. Больше всего меня трогала его идея об эстетическом воспитании человека как стимуле для достижения всеобъемлющей доброты. Вспомните, ведь всего за пять лет до этого я был священником. Как я мог ему не поверить? К тому же достаточно было взглянуть на Бернардо, посмотреть ему в глаза, ощутить его энтузиазм, действовавший почти как электрические разряды, когда он утверждал, что ребенок, который в двенадцать лет будет любить музыку Бетховена, жить на лоне роскошной природы, среди поэзии, присущей математическим наукам и механизму вселенной, не будет способен совершить кражу или мучить животное.
Нет, нет и еще раз нет. В том-то и заключается сложность его характера. Крайнему идеализму, утопии Бернардо был противовесом строжайший, вполне конкретный, неумолимый практицизм. Например, он не разрешал принимать в школу детей старше семи лет. Он считал, что деятельность Кинты должна сосредоточиться на тех детях, которых еще можно спасти для общества. Он настаивал на том, что детей надо брать в самом нежном возрасте, когда в их чутком сердце еще не запечатлелись ужасы и дикость общественных язв. Он ставил своей задачей руководить их развитием только в этот труднейший период человеческой жизни, от пяти до шестнадцати дет. И он верил, что, если хотя бы двадцать процентов выпускников Кинты будут соответствовать человеческой модели, которую он намеревался создать, дело его увенчается успехом. Что ж до реалистической, практической стороны его характера, о которой я говорил, то он был готов безжалостно изгнать любого воспитанника с гомосексуальными наклонностями, с явной страстью к интригам или неоднократно уличенного в поступках нечестных, эгоистичных, жестоких и т. д.
Я пробыл в Кинте десять дней. Мы много беседовали. С 1960 года я отдался профсоюзной работе среди
сельскохозяйственных рабочих на севере Уругвая. Я не пытался пробудить в Бернардо интерес к политической борьбе, потому что он ею не смог бы заниматься. Он был неспособен вести пропаганду в широком социальном плане. Однако он с интересом слушал мои подробные рассказы о работе в сельской местности. Хвалил меня за самоотверженность и обещал оказать материальную поддержку, что он и исполнял аккуратно в течение более чем двадцати лет. Ему я обязан тем, что мог финансировать многие из моих социальных начинаний. Ему обязан освобождением из тюрьмы и тем, что в последние годы живу, не зная нужды. От него я получаю большую часть тех сумм, которые он уже ряд лет передает различным латиноамериканским политическим организациям. Такое вот раздвоение между утопией и реальностью прекрасно выражено в трудно постижимой антиномии Бернардо Пье-драита — Блас Пи. Вы согласны?